(не)любимый препод

— Это везение по-твоему? — плюхаюсь на унитаз. Выпускаю из-под мягкой поросячьей головы мокрый от пота конский хвост.

— Ты не раскисаешь. А я клякса уже. Пара минут, и упаду там у раковины. Помру в груде сковородок. Или не сдержусь и заору на всю кухню. Что нас всех взорвут скоро. Пусть им тоже страшно станет. Не могу терпеть. Слышала, о чем они болтают?

— Доплатят ли за аврал. И до скольки завтра можно поспать.

— Вот. Полная чушь.

— Скажи охраннику, что тебе плохо и нужно сходить за таблетками, — советую. — А сама беги на улицу к вагончику.

— А вы? — она трясет слипшимися волосами. — Мы все вместе в эту дурь с расследованием ввязались. И выбираться вместе надо. Или ты бы меня бросила?

Тоже трясу волосами.

Дальше торчим на кухне. Спустя тонну кастрюль меня дергает Николь. Громко шепчет:

— Охранников нет! Где наши?

И наших нет.

Вылетаем в коридор. Дверь черного хода нараспашку, холодный ветер мокрую одежду продирает до костей.

— Они без нас сбежали? — поражается Николь, подпрыгивая рядом.

Выскакиваем на улицу. От дверей мимо мусорных баков по сугробам тянутся следы. Тонем в снегу и, переваливаясь, спешим к двум фигурам Пятачков, медленно скрывающимся из круга света. Значит, недавно вышли. А почему нас не позвали?

Они еле-еле тащатся, мы нагоняем.

— Мусор выносите? — щурюсь на два больших темно-синих пакета, которые те несут в вытянутых руках. — Какого черта? Вы… — вглядываюсь в их несмелые движения, слышу, как они пыхтят от напряга и меня продирает мороз. — Там что? Не мусор?

— Валите нахрен отсюда, — шипит Егор.

— Чемоданы в мастерской были? — доходит до Николь. — Этот дряной Патрик там же, за пеногенератором их оставил?

Они не отвечают, осторожно и упорно продираются сквозь снег вперед.

Невероятная наглость, официант настолько убежден, что нас в усадьбе считают отбитыми торчками и не послушают, он притащил обратно свои гребаные шашки и не парится, а вот если бы среди нас действительно был сапер…

— Погодите, — хриплю. — Вы рехнулись? Это нельзя трогать.

— Уже тронули, — огрызается Ваня. — Не взорвется пока телефон не зазвонит. И если не трясти. Вам сказали — валите нахрен.

— Оставьте в снегу, вы куда, не надо, — жалобно просит Николь. — Мамочки.

— Пошлите в усадьбу, позовем охрану, — трясусь на пару с ней.

Они молчат, идут дальше, мы отстаем, но премся за ними. Из меня так себе мачеха, особенно после всего, что было и указывать Егору не могу, но с нами тут гуляет старуха с косой. Я очень люблю одного человека, а его сын в шаге от небес, и у меня не хватает духу развернуться и свинтить, хотя идти за ним то еще безумие.

Как черепахи ползем. От усадьбы не отдалились почти, а они уже едва не падают, и если уронят мешки, то все зря, настраиваюсь подстраховать, хотя не верю, что силы найду помочь, но они тащат эти жуткие чемоданы, и я воспитываю в себе хладнокровие, поворачивать поздно, не взорвалось и не взорвется, переживем.