Суета и смятение

— Как? Щечки твои в саже — на каждой по пятну. Стоило мне упомянуть первое пятнышко, второе не заставило себя долго ждать.

Она тут же остановилась и протянула ему носовой платок, и он с успехом перенес почти всю черноту с лица на батист. И эта сценка выглядела совершенно естественно.

Так получилось, что в это время их обогнала пожилая пара, уже примерно квартал следовавшая за ними. «Смотри! — сказала жена. — Ты всегда ошибаешься, когда гадаешь про незнакомцев. И вовсе у них не медовый месяц, они давным-давно женаты. Это и слепой разглядит».

— Жаль, я не знаю, кто бросил в тебя сажей, — продолжил Биббз, осматривая печные трубы на крышах окружающих домов. — И эти люди ругают детей, кидающих снежки в трамваи, а сами…

— Эти же люди молчат, когда трамваи, проезжая, так трясут стены, что картины перекашиваются. И шум им тоже не мешает. Интересно, какова цена нервов, ежегодно страдающих от городского гула. Да, жизнь в «растущем городе» обходится недешево, даже если нам нечего достать из кармана.

— А кому идет вся плата? — спросил Биббз.

— Не мне! — засмеялась она.

— Никому. Никакой платы нет, есть лишь деньги. Да и те в достаточном количестве только у толстосумов из деловых кварталов. Именно такой судьбы для меня хочет отец.

— Да. — Она улыбнулась и кивнула. — А ты не хочешь этого, тебе это не нужно.

— Но ты же не считаешь меня лунатиком, видящим сны наяву, Мэри? — И он рассказал ей о новых планах мистера Шеридана, умолчав о страстности и живописности их представления. — Думаешь, правда на моей стороне?

— Никаких сомнений! — воскликнула она. — По-моему, в мире и без того слишком мало счастливых людей, а ты говоришь, что понял, что делает тебя счастливым. И если это мечты и сны — пусть так и будет!

— Сама мысль о том, что придется идти туда… иметь дело с деньгами… переполняет меня такой ненавистью, какую я не испытывал, отправляясь в цех! — сказал он. — Ненавижу! Ненавижу этот город, живущий только кучей денег… — да ты оглянись вокруг! Посмотри на него зимой. Снег так старательно пытается сделать его уродство выносимым, но уродство побеждает; оно само делает снег ужасным; он черен на поверхности и замаран у земли, там, где грязь и мерзость нечистых улиц. Но грязь, и уродство, и суета, и шум еще не худшее; хуже то, ЧТО эти грязь, уродство, суета и шум несут в себе! Внешнее внушает отвращение, но оно лишь выражает дух происходящего — этот слепой зародыш души, но пока он не душа… а просто алчность! И всё из-за глупых порывов «вперед»! Разве братство не лучше? Я бы не хотел никого обгонять, даже если бы мог; я бы с большей радостью помогал остальным не отставать от меня.

— На днях я кое-что прочитала и заучила наизусть для тебя, — произнесла Мэри. — Однажды Бёрн-Джонс[33] сказал о картине, которую собирается написать, следующее: «На полотне я изображу человека, идущего по большому городу, где всё наполнено счастьем и жизнью: изображу детей, гуляющие парочки, женщин, прильнувших к окнам в домах по всему огромному пространству длинной улицы, заканчивающейся у городской стены, а в нее я помещу распахнутые ворота с видом на зеленый луг и на жатву в поле; и над головой этого человека будет бушевать вихрь осенней листвы, принесенной из-за ограды маленького кладбища».