Линка (СИ)

— Она и не способна. Ты равняешь человека, который был рождён с высочайшим потенциалом искры и обычного среднестатистического человека. Мудрено ли, что их мысли будут разниться? Каждый день Лекса борется — с самим собой за право жить дальше, за право превозмогать собственную ненормальность, преодолевать приступы безумия. Или ты думаешь, что идеи осеняют его просто так? Нет, маленькая, вдохновение ходит под ручку на пару с безумием, и иногда непонятно, что из них страшнее.

Безумие. Твой Лекса немножечко дурачок. А может, и не немножечко. Диана потешалась в моей голове, каталась по полу от смеха, а мне вот было вовсе не смешно. Трюка продолжила.

— Создать что-то необыкновенное очень трудно. Для этого нужно уметь выйти за рамки, глянуть чуть дальше собственного носа, научится воспринимать любую мысль — даже самую глупую — всерьез. Миллионы людей пишут книги, миллионы садятся перед монитором своих компьютеров, нависают коршунами над клавиатурой — и создают нечто. Кто-то лишен искры, как мама Лексы, но он и не сможет написать что-то необыкновенное. Сборник шаблонов, клише и чужих мыслей — вот что получится у него вместо книги. Их тексты не обжигаются огнём искры, правка и редактирование кажутся им лишними.

— Но их всё равно издают, — вставила я свою реплику. Лекса долго добивался того, чтобы его тексты приняли хоть куда-нибудь. Бегал, старался, писал новые на грани безумья, уничтожал старые в припадке отчаянья.

— Издают. Но это уже другой разговор. Мы пришли.

Мы пришли? Мне до одури хотелось переспросить. Вопрос так и застыл снопом невысказанных слов у меня на губах, я часто моргала глазами и не могла поверить. Мне казалось, что мы должны достигнуть вершины, что когда мы дойдем до конца этой воистину бесконечной лестницы — нас будет ждать лишь белая громада штукатуренного потолка. Я посмотрела на лестницу — мириадами пролётов она улетала всё выше и выше. Тогда почему же именно здесь?

Ответ спокойно лежал в одной из квартир. Женщина, молодая мама, что-то готовила на кухне, а ленивый карапуз надменно восседал на детском стульчике в ожидании обеда. Впрочем, обеда он, может быть, и не ждал.

— Что это? — не поняла я. Точнее сказать, почему то, за чем мы пришли именно здесь и как Трюка это определила. Та же квартира, те же стены, та же кухня, что и несколькими этажами ниже. Так почему же?

Каша дымилась, обещая обжечь язык каждому, кто осмелится хотя бы притронуться к ней. Лицо малыша исказилось гримасой — не боли, отвращения. Ложка — красивая и большая тонула в густоте бело-желтой массы, как терпящий крушение корабль. Женщина что-то говорила, но я не слышала слов.

Трюка не собиралась мне ничего пояснять. Мать отвернулась — всего на мгновение, чтобы повесить передник. Сейчас, говорили её взгляд и поза, сейчас я зачерпну ложку другую, попробую сама, подую и уж тогда…

Мальчишка не удержался. Отвращение на его лице сменилось любопытством. Теплый чад приятно грел зависшую над ним руку, и ему страшно хотелось нырнуть пальцами прямо в кашу. Что он и сделал.

Я чуть не бросилась остановить несмышлёныша, но застыла на одном месте. Трюка, опытный ходок по чужим сознаниям, остановила меня и в этот раз. Кивнула гривастой головой — пусть, мол, всё идёт как надо.

Дикий крик вперемешку с плачем заставил меня неприязненно зажмуриться. Капризный Лекса — таким я ещё никогда его не видела, вопил от боли и обиды. Женщина спохватилась, передник неприкаянно рухнул на пол, да там и остался лежать. Струя холодной воды торопилась на помощь — смыть противную кашу, охладить пыл обиды, унять досаждающую боль.

— У киски боли, у собачки боли… — приговаривала женщина, покачивая будущего писателя на руках, разрываясь от чувства собственной вины и желания помочь сыну. Я посмотрела в глаза женщины — блестящие от слез, полные любви, нежности и какого-то непонятного мне просветления. Будто голову женщины едва коснулось священное озарение и норовило вот-вот спуститься полностью.

Искра — та самая, которой не было во всём доме, крохотная малость, жалкая капелька рождалась на свет вместе с рёвом Лексы, а квартиру заполняло светом — не электрическим или дневным, другим. Каков свет на вкус, вспомнился мне давний вопрос к самой себе. Кажется, тогда я сказала, что вкусный…

— Мы должны забрать его.

— Что? — словно не поняв с первого раза, переспросила я. Не поверила сразу, глупо Я стояла как вкопанная, чуть приоткрыв рот. Единорожка внимательно следила за мной, но не торопилась сделать первый шаг навстречу собственной судьбе. Делай всё, что скажет тебе Трюка, ухмыльнулся в голове голос Черныша. В лицо, будто бы, вновь пахнуло теплом его дыхания, и мне на миг стало противно. Я покачала головой из стороны в сторону, и сделала один робкий шаг.

Почему Трюка не сделает всё сама? Почему я это делаю? Почему я ей помогаю?

Женщина на миг остановилась — застыла на полуслове-полувздохе. До этого мы были для неё двумя назойливыми мухами, на коих можно не обращать внимания. Теперь же она обратилась в осторожность. Лекса обиженно надувал щеки. Ведут ли себя так дети? Он скривился, чтобы вновь огласить кухню собственным ревом. Женщина даже не посмотрела на него. Её лицо покрылось маской тревоги — я ждала, что она вот-вот обернётся ко мне лицом и я начну таять, становиться всего лишь куклой. Осяду здесь и навсегда всего лишь воспоминанием. Стало страшно, дрожали коленки. Мне показалось, что я не на кухне, в которую приветливо заглядывает солнце, не в грязной комнатке, где пыжится от стараний докричаться до матери несчастный карапуз — на обрыве перед пропастью. Дороги назад не будет, понимала я. Страшно. Шаг — и меня проглотит пропасть. Жадно чавкнет моим телом, распластавшемся на камнях, крякнет набегающей волной моря.