Пока живы — надо встречаться

С Сусановым я встретился у порога школы. Пожилой, грузноватый, немного сутулый, с доброй усмешкой и внимательным взглядом серых глаз, он шагнул мне навстречу, и мы крепко, по-мужски обнялись. Несмотря на возраст и тяжелое прошлое, мне радостно было видеть этого человека таким крепким и энергичным.

На крыльце учительского дома, построенного на школьной усадьбе, по соседству с интернатом, встретила нас Александра Зиновьевна, жена Сусанова. Она уже на пенсии, но все еще работает, преподает географию.

В опрятной комнатке с простой, но самой необходимой для обихода обстановкой сразу же возник непринужденный, лишенный всякой натянутости разговор, сначала, как обычно, о погоде и видах на урожай, а потом как-то незаметно Сусанов перешел к своему детству в бедной деревне на Орловщине, рассказал о своей матери — делегатке женсовета, о первых своих учителях, о председателе колхоза — двадцатипятитысячнике, который посоветовал ему тогда учиться на педрабфаке.

Рассказывал Николай Дмитриевич об этих людях с тихой, сдержанной радостью. Затем разговор зашел о проблемах воспитания.

— Была б моя воля, — говорил Сусанов, — в педагогический институт принимал бы самых преданных людей и обязательно трудолюбивых. Не по оценкам в аттестате зрелости, а по отношению к труду, к людям и к жизни. Учитель должен любить людей. Он ведь как хороший отец, а дети должны идти за своими отцами.

Воспользовавшись паузой, я наконец достал из портфеля и протянул фотокарточку, присланную из Риги:

— Посмотрите, узнаете, кто это?

Николай Дмитриевич едва взглянул — изменился в лице.

— Гриша, дорогой… Друг мой! — проговорил он ласково, целуя фотоснимок. И захрипело в горле у Сусанова, затряслись, задергались плечи, и он стыдливо прикрыл заплаканное лицо ладонью.

Потом уже, когда немного улеглась ожившая боль, он с грустью стал рассказывать:

— Вы знаете, я порой даже слышу его голос… Он был тяжело ранен в ногу. Память моя сохранила его рассказ, как он попал в плен. Раненым его вынесли с поля боя и положили в повозку. Ему ничего не было видно из-за борта, что делается вокруг. Только грохот он слышал. Как рассказывал Гриша и при этом горько смеялся, его ездовой, который погонял лошадей, вдруг испуганно закричал: «Фрицы! Фрицы! Не убивайте нас, раненых!» Так ездовой крикнул несколько раз, но Гриша не видел немцев, он лежал на дне повозки вверх лицом и смотрел в небо. А когда услышал немецкую речь, их уже везли в лагерь военнопленных. В Славуте, во втором блоке, Гриша ходил уже на своих ногах, только хромал сильно. Когда я стал работать санитаром, Гриша расспрашивал меня, где и кем я работал, где служил, где был на фронте, как попал в плен. О себе он больше молчал. И вот меня вызвал Роман Лопухин и сказал, что предстоит большая работа…

И опять все мысли и чувства сосредоточиваются на давнем прошлом, говорим о том, что же такое подвиг.