Пока живы — надо встречаться

Еще в автобусе я слышал о большой поисковой работе, которую проводят школьники под руководством Сусанова, о том, что теперь более трехсот солдат и офицеров, павших в боях за Корсунь, стали известны семьям, проживающим во всех концах страны. Я спросил об этом Николая Дмитриевича.

— Тысячи писем отправлены во все союзные республики, в архивные органы, райвоенкоматы, родственникам, — сказал он. — И каждая солдатская судьба прошла через сердце моих питомцев. Эти поиски, если они наполнены нравственным содержанием, ведь, в сущности, то же продолжение борьбы с фашизмом, только другими средствами.

И, опять взглянув на фотоснимок Федорова, повели разговор об участниках подкопа, об их дальнейшей судьбе. Я узнал, что со многими Николай Дмитриевич переписывается, о других узнает из писем своих товарищей. Так, Василий Щеглов все еще работает врачом-рентгенологом в Кашире. А его друг Максим Иевлев после войны приехал в Полтаву и работал в местной больнице, которая в ту пору была полностью разрушена. Восстанавливали ее тоже своими силами. Иевлев долго заведовал отделением, а потом и медицинской частью. Орденом Трудового Красного Знамени отмечен его самоотверженный труд.

Павел Кузенко тоже жив и здоров, работает на Рязанщине. А Чистяков Алексей после войны в звании майора был уволен в запас и трудился в Киеве заведующим производством на одном из предприятий.

К сожалению, умерли Иван Федорович Хомич, Николай Иванович Липскарев. С ними Сусанов долго переписывался, встречался.

Сусанов рассказал также, что его друг Антон Востриков, с кем он впервые спустился в подкоп, после побега из лагеря партизанил и уже потом, находясь в рядах Красной Армии, был ранен в бою. Из госпиталя приезжал по ранению домой на побывку, потом снова вернулся и, освобождая Польшу, погиб во время наступления.

— А вот о судьбе Вани Беды, или, как мы все его называли, «Бороды», мне ничего неизвестно, — печально произнес Сусанов. — Дорогой мне человек… Он же, можно сказать, от смерти меня спас. Каждый раз он внушал мне чувство уважения к себе и к таким людям, за которыми можно идти. А вот что с ним случилось в Германии — не знаю. Кого только не спрашивал… В западной зоне он остаться не мог — в этом я убежден. Погибнуть? Но он ведь был сильнее любого из нас. Прошло сорок лет, как мы потеряли друг друга. Неужели навсегда?..

Мы засиделись с Сусановым до четырех часов утра. Когда вышли из дома, звезды меркли, а закраина неба над дальней березовой рощей побелела. В предутренней тишине послышалось щелканье и свист соловьиный. По тропке в овраг, где угадывался ручей, мы спустились к роднику, пили холодную, обжигающую губы воду. Но вот заалело небо, зашелестела листва и появилось солнце.

— Вот и жизнь с космической скоростью пролетела, — сказал Николай Дмитриевич, но в его голосе я не услышал ни горечи, ни сожаления. — Дочки замужем. Старшая работает учительницей. Младшая — инженером. У меня трое внуков — продолжение моей жизни. Недавно ушел на пенсию, но продолжаю работать учителем, веду кружок красных следопытов. Дети как воробьи ко мне летят…