Грани сна [litres]

– Брат Варфоломей! К тебе боярин из Москвы! – и с запиской Лавра скрылся за дверью. Откуда донёсся неприязненный голос: «Нет меня, отче, скажите ему!», но практически сразу после этого на порог вышел взлохмаченный старик с растрёпанной бородой. Одна его нога не гнулась, кисть левой руки была неестественно скрючена, да и весь он выглядел кривым и скособоченным.

Из-за плеча его выглядывал настоятель.

В правой, целой руке старик держал тот самый кусок берёсты.

– А, гость дорогой, – сказал он. – Молодой, красивый. Зачем пришёл? Что ты мне можешь сказать, чего бы я сам не знал? Сколько раз обдумано, что такие визиты ни к чему хорошему привести не могут!

Он явно принимал Лавра за самого себя. Лавр усмехнулся:

Ich bin nicht du, ich bin anders[78].

Старик смотрел настороженно; потом оглянулся на настоятеля.

– Можешь идти, отче, – сказал тому Лавр. – Я отвлеку брата Варфоломея беседой.

Настоятель ушёл, но наладить беседу удалось не сразу. «Здешний» Стас крепко вжился в эту реальность, годами ни с кем не общался; ему понадобилось время, чтобы войти в норму. Наконец, гуляя по монастырскому двору, разговорились.

Слушая рассказ Лавра о его жизни в стране Советов, Стас-монах только покряхтывал:

– Надо же! Общество социальной справедливости! С ума вы там посходили. Не может быть такого общества. Я из Маркса мало читал, только «Манифест Коммунистической партии». Не думал, что найдутся фанатики, которые захотят воплотить.

А когда Лавр рассказал ему о съезде в Луческе, взялся ругать князя Витовта:

– Два года назад… Витовт, проклятый пёс, привёл на Москву всю Европу. Литвины, поляки, чехи, немцы, румыны и даже турки! – все были тут. И я, идиот, с ними. Его родной внук Василий, мальчик, сидит в подвале, трясётся от страха, а они штурмуют…

Лавр удивился:

– Я месяц назад наблюдал, как они обнимались и челомкались, дед и внук.

– То всё только политесы, эти их почелуйчики. Вася его ненавидит. Была бы у него достойная рать, давно бы Литву подмял. Послов своих в Казань засылает, союза хочет, чтобы вместе… Но казанцы, это, – он махнул рукой, – всё пустое. Впрочем, тебе и так известно, что дальше будет. Короче, думаю я теперь, надо было мне тогда сбежать от литвинов. Но не сбежал. И дождался: москвичи меня искалечили. Ранили смертельно, не знаю, как выжил. И те же москвичи подобрали! Лечили травами! Кормили! Меня, врага!.. Теперь я тут, – он обвёл келью целой рукой. – Переписываю священные тексты.

Они уселись на скамейку в монастырском розарии. Разговаривали так, чтобы их никто не слышал.