Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

***

Выйдя из подъезда многоэтажного панельного дома, Евгений Фомич осмотрелся по сторонам и, зябко поёживаясь от полуденной прохлады, неспешной важной походкой направился к припаркованному у столба старенькому «Москвичу», только-только, по всему видать, выпущенному из покрасочного цеха автомастерской. Обошёл вокруг машины, заглянул под днище, упёрся полусогнутой ногой в переднее правое колесо, а обеими руками в крыло и с силой качнул машину разок, другой. Осмотром, очевидно, остался доволен. Наконец он отпёр ключом водительскую дверь и, покряхтывая, втиснулся на полтуловища, оставляя одну ногу снаружи, в тесный неуютный салон, ещё не прогретый запоздалым солнцем. Прежде чем вставить ключ в замок зажигания, он зачем-то пошарил руками под сидением, открыл-закрыл бардачок, заглянул под торпеду, затем размеренно трижды нажал на педаль газа, потянул до упора на себя ручку подсоса, выжал сцепление, отключил передачу и повернул ключ зажигания. С замиранием сердца прислушался – в ответ раздался тяжкий страдальческий стон, что-то хрустнуло, зажужжало, кашлянуло раз, другой, третий и прерывисто, то замирая, то захлёбываясь, заскрежетало с характерным металлическим присвистом. В конце концов двигатель чихнул – взревел… заикнулся было – и ровно, часто, хотя и с натугой, затарахтел.

Поумерив подсос, Евгений Фомич выбрался из салона, с силой захлопнул дверцу и со знанием дела покачал головой: брюзжи, дескать, старина, брюзжи, недолго осталось тебе скрипеть по моим нервам – смотри только, не отбрось до сроку своих верных копыт!

***

А ведь я тоже хорошо помню то унылое сентябрьское утро, что словно бы занозой воткнулось в грудину вам, чтобы с течением полубессонных ночей, так и не вырванное из памяти, нарывая, потянуться к самому сердцу своими губительными метастазами.

Конечно, теперь уж не счесть ни дня, ни числа, а только перед глазами стоит то пыльное небо, крапчатое над головой и на горизонте бледно-серое, да смазанные контуры микрорайона, утонувшего в струящейся белёсой дымке.

Любил бы я осень, ежели б не печаль – не тоска об ушедшем лете. Ещё, кажется, вчера всю суточную четырёхсменку напролёт в природе точилось скрытое борение: лето не сдавалось – осень навалилась; и, вконец измотанная тщетным противостоянием, теперь природа никак не могла очнуться от летаргической дрёмы и прозевала-таки пересменку: уже за полдень, а всё как будто утро – сонное, вялое, скучное. Но вот день, словно бы украдкой потягиваясь под росистым покрывалом, смущённо улыбнулся рассеянным солнышком, ресничками-лучами запоздало смахивая пыль с небес, да и подобрал туманную вуаль с застенчиво-печального лика позолоченного, бабьего лета. В тени же палисадников затаилась коварная осень: пускай-де лето бавится, пускай хорохорится – погуляет напоследок, а я меж тем, исподтишка, по щепоточке, по горсточке подсыплю в зелень жёлто-красного ядку, затем вдруг холодным душем окроплю и тут же инеем на морозце подсушу. Приспеет час, и промозглой косой напропалую всё скошу, зашебаршу пожухлым, чернёным листом, в нагих ветвях сквозняком закручу, загужу, зарычу – оскалом белым-белым… и зиме-матушке свой черёд безропотно уступлю.