Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Это привело Бушуева в еще более нервное состояние, к вечеру он начал прямым текстом уговаривать меня голодовку снять. Его аргументы варьировались от разумных («голодовка все равно не продержится») до дурацких («из-за тебя всех здесь в карцер посадят») и угрожающих — «силком баланду волью в рот». Камеры между тем начали переговариваться, обсуждая, держать голодовку дальше или прекратить. Вроде бы какие-то камеры голодовку уже сняли. Все это было прогнозируемым. Соотечественники проявили свою характерную национальную черту: как всегда, стартовали, резко надавив на педаль газа, — чтобы тут же бросить давить на нее вообще.

Утром Бушуев воспользовался тем, что я не стал просыпаться, и забрал мою пайку у баландеров сам. Пока я дремал, он умудрился засунуть мне ее под подушку. Проснувшись, я вернул ее на стол, тут Бушуев психанул и запустил пайкой мне в лоб.

Вариантов не было. Вскочив со шконки, я стукнул его кулаком в челюсть, Бушуев откатился назад, ударил меня в бровь и рассек ее — кровь тут же залила глаз. Он был сильнее меня и сыт, но я был выше ростом. Мне удалось повалить его на пол, и мы катались по цементному полу — оба ослабшие от долгого отсутствия движений, — стараясь ударить противника побольней. Бушуев пару раз пнул меня коленом в живот, я смог ударить его головой о цементное основание толчка. Только тогда оравший через кормушку надзиратель вызвал поддержку, менты ворвались в камеру и нас растащили.

Вместе с Бушуевым нас вывели в коридор и закрыли по разным боксам. В боксе я оказался впервые. Это углубление в стене размером с небольшой стенной шкаф или, вернее, с просторный гроб. Ощущение было именно таким — будто живьем оказался в стоячем гробу, где темно и душно. Сесть было невозможно и не на что — из-за недостатка пространства нельзя было даже подогнуть колени и просто присесть на корточки. Изнутри дверь бокса была покрыта жестью, тщательно пробитой мелкими дырками с острыми краями, загнутыми внутрь. Делалось это специально, чтобы ошалевший от клаустрофобии заключенный не докучал коридорным надзирателям стуком в дверь. Стоило чуть расслабиться и облокотиться, как острые шипы тут же впивались в тело. Наверное, так чувствовали себя жертвы инквизиции, закрытые в «железную деву».