Чахотка. Другая история немецкого общества

Несмотря на открытие лекарства, в конце войны в Германии из‐за тяжелых условий жизни число туберкулезных больных увеличилось[947]. Но вскоре жизнь наладилась, благосостояние стало возрастать, улучшились питание и условия проживания — и, как следствие, улучшился иммунитет. Если до 1950‐го ежегодно заболевали туберкулезом более 100 тысяч человек, то к 1980‐м годам число заболевших снизилось до 26 тысяч, а в 1985 году зафиксировано не более 17 тысяч случаев[948]. Сократилась не только смертность: значительно увеличился возраст заболевших и умерших от чахотки[949]. Медицину по всему миру охватила почти эйфория оптимизма. Казалось, инфекционные болезни, и среди них и туберкулез, преодолены. Воодушевленное действенностью новых антибиотиков и препаратов химиотерапии, руководство американского ведомства здравоохранения в 1969 году провозгласило, что история инфекционных заболеваний окончена, война против микробов выиграна[950].

Началась, казалось бы, новая глава, настало время научиться врачевать хронические болезни, недуги благосостояния: рак, ожирение, болезни коронарных сосудов, гипертонию, диабет, которые распространялись внутри богатых, стареющих наций.

Когда туберкулез перестал пугать, он исчез и из литературы. Другие напасти интересовали авторов: шизофрения, депрессия, разные виды зависимости и онкологические заболевания. Чахотка, безраздельно царствовавшая в литературе и искусстве столь долгое время, была вытеснена. «Пропал страх перед этой болезнью, клинически „побежденной“, исчезла и необходимость постоянно говорить о ней в обществе», — резюмировал литературовед Томас Анц[951].

Один из немногих авторов, который всё же сделал чахотку центральной темой своего творчества в силу личных пережитых страданий и травм, был Томас Бернхард. В книге «Холод: изоляция», четвертой части его автобиографического цикла, опубликованной в 1981 году, австрийский писатель вспоминает, как у него в 18 лет обнаружили «затемнение»[952] в легком в клинике Графенхоф близ Зальцбурга и отправили в общественную лечебницу для малообеспеченных больных[953].

Как и в «Волшебной горе» у Томаса Манна, эта клиника существовала отдельно от всего мира, со своими ритуалами, правилами, принуждениями, насилием и отличиями. «Коридоры переполнялись этим торжественным клокотанием несметного множества растерзанных легких и шарканьем войлочных шлепанцев по пропитавшемуся карболкой линолеуму. Здесь, в коридоре, разворачивалась процессия, конечным пунктом которой была веранда, — с такой торжественностью, какую прежде мне доводилось наблюдать лишь на католических погребальных церемониях; и каждый участник этой процессии держал перед собой собственную дароносицу: коричневую стеклянную плевательницу»[954],[955].