Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

Нельзя сказать, чтобы ему нравилась такая от нее зависимость. Совсем нет, он восставал, искал утешения у других женщин, много раз уже считал себя свободным…

Как правило, эти попытки кончались одинаково. Он снова приходил к ней – сумасбродной и добродушной, гордой и застенчивой, веселой и молчаливой – к ней, в которой слились для него черты русской крестьянки и утонченной нервной барыни.

Попытки кончались одинаково – до поры. Сейчас он решил твердо: баста. Он больше не раб, не крепостной. Она, наконец, должна это понять. Он уехал почти тайно.

Тихонько собрал вещички, и ранним утром, когда она еще спала в их роскошном римском номере с видом на площадь Испании, по – мальчишески удрал. Чтобы не подняла на ноги полицию, оставил записочку: поехал к Т. И вот едет сейчас в ночном дилижансе в Париж. А уж там, в Париже, городе где живет его Лучший друг, он окончательно от нее оторвется.

Интересно, как она восприняла его бегство? Уж точно говорит знакомым – а в Риме полно русских, – что боится за него, ведь он без нее – безъязыкий. Что верно, то верно – языками не овладел. Однако и без языка его здесь все понимают – торговцы, чиновники, служащие гостиниц, всем внятен язык «сольди». Держи открытым кошелек – и будет не важно, знаешь ты язык или нет. Итальянский, французский… Где, когда было этим заниматься? В Ярославской гимназии, в которой не доучился – сбежал? В нищей голодной молодости, когда готов был за копейки составлять прошения для неграмотных, сочинять неприличные куплетики для водевилей?

Тут же подумалось, что лукавит. Сейчас, живя в Италии безвылазно почти полгода, знает едва ли десяток итальянских слов. Она над ним всегда подшучивает, когда он пытается ввернуть в разговор итальянское словечко: «У вас выговор русский, надо мягче, напевнее». Сама уже вовсю выпевает итальянскую лингву. Да и по – французски тараторит и такое р закатывает, куда там француженке! А ведь училась не больше него – в школе при театре, где их, будущих актерок, ничему, кроме танцев и реверансов, не учили. Ухватчива к языкам, памятлива, переимчива. Вон и по – русски как выучилась писать! Но тут – его заслуга. Это он сделал ее писательницей. Вложил в руку стило и трезво, коротко, без сантиментов сказал: «Пиши. Будешь мне помогать». И что ж, начала. Вместе с нею, по необходимости, когда цензура ничего социального, даже слабо остренького не пропускала, называя «революционным», написали два авантюрно – сентиментальных романа. Не Тургенев, конечно, но публике пришлось по вкусу. И пошло – поехало: между рукодельем и приказаньем служанке, что на обед приготовить, то одну повесть скулинарничает, то другую. Печатали тут же, с пылу – жару, и лишь люди литературные, близкие, знали, кто скрывается под мужской фамилией, указанной в заголовке. Слава Господу, гением себя не возомнила! А могла бы, вон даже сам Учитель похвалил ее первое творение, где она вывела свою деспотку – мать. Он – то похвалил, да цензура отругала, да и бросила в корзину.