Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

Он сказал: «Два года». Потом в руках гадателя оказалась чашка. Он помнит, что гадатель его спросил: «Вы поэт?». И на отрицательный ответ улыбнулся и продолжил: «У арабов таких, как вы, называют Меджнунами, влюбленными безумцами. Запомните: вам суждено стать Меджнуном».

Он не помнит, как они со Станкевичем вернулись домой и разговаривали ли по дороге; еще долго после посещения кофейни он экономил на еде – мать посылала ему в обрез, а он оставил тогда у гадателя все бывшие при нем деньги.

В Берлин, город своей молодости, наезжал он потом бессчетно – его сюда тянуло. После безвременной смерти Станкевича делил здесь квартиру с Бакуниным, уже тогда полным завиральных идей и фантастических планов переустройства общества. За протекшие с тех пор четырнадцать лет чего только ни приключилось с неугомонным Мишелем – Шлиссельбург и Сибирь, недавний побег с поселения через Японию и Америку в Лондон к Герцену… Такой же выдумщик, как и в юности, только ставший еще более опасным, ибо всерьез пытается на свой лад осчастливить человечество. Кто мог знать тогда в берлинском сообществе студентов, что Мишель станет одним из «лондонских пропагандистов», за близость к которым в России «притягивают к Иисусу»!

О, Берлин… если бы ведали пруссаки, с какой нежностью произносит имя их столицы…

Покинув Баденское гнездо для поездки в Россию, он не мог миновать Берлин, где Полина пела концерт в Deutsche Staatsoper, не хотел отправляься в свое страшноватое путешествие не увидясь с нею. Луи в этот раз ее не сопровождал, в свои шестьдесят четыре был он вполне здоров, но гастрольным сквознякам предпочитал пребывание в уютном баденском пристанище, тем более что гастроли жены были недальние и катились по уже накатанной дорожке. В сорок лет уйдя с оперной сцены – сказалось раннее начало, – Полина продолжала выступать с сольными концертами, включала в программу немецкие, французские, испанские песни и романсы. В тот раз в старинном здании берлинской Оперы публика особенно неистовствовала, когда Полина пела пьесы, написанные ею самой… Одна из них та, что очень ему нравилась – испанская Havanaise с гордой своевольной мелодией, пропетая пряным, влекущим за собой голосом – голосом Кармен, – вызвала настоящий фурор. После концерта, оваций, цветов, поздравлений они поехали в ресторан – по случайности тот самый, с которым когда – то, много лет назад, соседствовала кофейня. А после ресторана…