Озябнуть в Зимбабве

- Короче, так. Выходят к доске те, кто знает, как эта муть решается. Тут четыре мелка. Вы будете решать, а мы - с вас списывать. Варнинг: списывают все! Кто за сегодняшнее получит пару, будет иметь дело со мной.

И тут стало ясно, что грядёт перелом. Стая подранков, которой только что были наши парни, постепенно преображается: из неё выделяются молодые волки. Скоро, глядишь, матриархат как строй рухнет в нашем классе .

К доске вышли четыре отличницы с учебниками в руках. Они стали решать примеры, а класс дисциплинированно списывал.

- У меня рука болит, - пожаловалась Трифонова. - Я не рассчитана на такой марафон. Я - инвалид. Во! - она сунула мне под нос тонкую правую руку.

На изгибе запястья остро выпирала шишка.

- Что это? - поморщилась я.

- Болотная косточка. Мне её вырезать будут. Это всё из-за учёбы проклятой, - пожаловалась Нелька, и я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в трагический момент.

В конце урока пришёл плюгавый практикант и проверил наши тетради.

Так же протекали уроки геометрии. Уже и мне пришлось постоять у доски, и Хрынзину с Ошкариной... Почти всем, кроме Трифоновой и Шошулина, конечно.

Самое страшное то, что историк, по-видимому, тоже поддался общим настроениям, витавшим в учительской и объединившим педагогов против нашего класса. Эн Вэ теперь был строг и сух, на уроках говорил исключительно «по теме», не зубоскалил и не подшучивал над развязными ученицами. А как прежде был языкаст! Даже саму Ласкину, игриво бросившую: «Я такая темпераментная, что мне трудно высидеть урок», - отбрил: «Аллочка, ваш темперамент - это проблема вашего будущего мужа, но, надеюсь, не моя».

Я болезненно переживала отчуждение историка. Трифоновой было пофиг. Эн Вэ не походил на индейца либо мексиканца. В нём было что-то от Чарльза Бронсона: грубая мужественность, простоватость, неявное благородство. В общем, совсем не в Нелькином вкусе.