Пароход идет в Яффу и обратно (Рассказы и повесть)

Можно было почувствовать в их речах и угрозах, что они не так сильно стремятся в Святую землю, как желают поскорей покинуть страну русского царя. В те годы и уехали те, кто потом основали колонию Кадимо. Сколько прошло лет, и никто из них никогда не говорил, что тоскует по той, настоящей, а не исторической легендарной родине: его бы засмеяли. Ничего не изменилось и после того, как в колонии поселились новые халуцим, приехавшие из новой России. Никто не посмел бы сказать, что соскучился по дому. Его также осмеяли бы и уподобили ренегату, предавшему свой народ.

Так принято было говорить и думать в колонии Кадимо. Так принято было в предпоследние годы, потому что в последние годы они, как и Александр Гордон, покинувший и Явне, и Тель-Авив, во всем разуверились и на все плюнули. Они потеряли способность и охоту спорить о чем-либо, отстаивать что-то и противоречить чему-либо. И тут, в самую невеселую их годину, пришло из Биробиджана письмо Джемса Броуна.

Четыре колониста, среди которых был один старый и три молодых, перебирали на складе ячмень. Посреди работы один из них сказал, что его очень заинтересовало письмо американца и он даже поведал утром жене, что не прочь бы проехаться туда и посмотреть, как там живется нашему брату. Слушатели удивились, так как неожиданные слова были произнесены не молодым, а старым колонистом, стражем пустыни, тем самым, кто когда-то убедил своих друзей не принимать наборщика. Он обременен ребенком и не способен отдать всю свою жизнь идее старинной родины.

— Я бы тоже не отказался проехаться, — произнес один из молодых колонистов, — что скрывать, ей-богу, не отказался бы.

— Ты хочешь сказать, что тебя никто не приглашает? — спросил другой.

— Вот именно.

Никто не стеснялся говорить дальше и выпытывать, так что незаметно для них самих разговор завязался большой и теплый. Кончив работу, они не разбрелись по углам, а вышли в далекое поле. Долго шагали, дружно беседовали, и один из молодых колонистов даже сознался, что получил два письма. У него был в Одессе товарищ, дворницкий сын. Его отец был единственным еврейским дворником во всем городе. Когда полицмейстер узнал об этом, его, единственного еврейского дворника, со службы уволили. Полицмейстер сказал: «Иудей не имеет права на занятие государственных должностей, а должность дворника есть государственная, хотя она есть самая маленькая и оплачивается частными лицами, в том числе и господами евреями».

Человек шагал по скошенному сырому полю и рассказывал. Он хорошо помнит трагедию в доме товарища. Когда отца уволили, семья забрала сына из школы. Ученый уехал, а неуч остался в России. И вот время выкинуло нечто несообразное. Ученый держит в руках лопату, а неуч стал капитаном.

— Капитаном?

— Вот его письмо.

Его никто не стал читать: было темно. Но кто-то сказал:

— Значит, неуч стал ученым?

Он кончил мореходное училище, и его признали способным и через пять лет практики сделали капитаном.

— Начинаются сказки-присказки, — заворчал другой. — Если бы я был в Америке, то стал бы Рокфеллером, а в Индии — раджой…