Пароход идет в Яффу и обратно (Рассказы и повесть)
- Автор: Гехт Семён Григорьевич
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Книжники
- ISBN: 978-5-9953-0422-7
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Пароход идет в Яффу и обратно (Рассказы и повесть)». Краткое содержание книги:
С давних пор в колонии Кадимо утвердился на собраниях такой обычай. Сторожа садились налево, новые поселенцы — направо. Так было и сейчас. Письмо Броуна было написано на разговорно-еврейском языке, запрещенном в колонии. Новый поселенец, читавший послание, на ходу переводил его на древнееврейский язык. Он читал медленно, но, несмотря на это, его часто останавливали и просили повторить прочитанные строки.
«Мои далекие друзья! — так начиналось письмо Броуна. — Прежде всего я должен отвергнуть все слухи об ужасном климате Биробиджана: в среднем он приблизительно равен климату Украины, которую многие из вас очень хорошо знают…»
Здесь мистер Броун подробно рассказал о результатах обследования американской комиссии Икора, в которой он участвовал.
— Прочти еще раз, — сказал один из сторожей.
Слушали молча, внимательно и на правых, и на левых скамьях.
— Ничего особенного, — вдруг сказал один из сторожей, — нам здесь было куда труднее.
На правых скамьях удивились, но тот же голос с левых скамей продолжал:
— Я верю мистеру Броуну, и мне кажется, что биробиджанские трудности — только половина наших трудностей. Не знают же молодые, как нам было тяжело, как косили нас малярия и туберкулез, как мы годами таскали камни и двадцать раз отвоевывали у скал один и тот же клочок…
Его слушали с почтением, но все испуганно оглянулись, когда чей-то голос на правых скамьях произнес:
— Нам и сейчас нелегко.
Похоже было, что сказавший сам испугался своих слов. Он умолк. Было робкое и стыдливое молчание, пока другой голос с правых скамей не сказал:
— Действительно, друзья! Разве нам сейчас не тяжело? Я понимаю, что мы не пережили того, что пережили вы, сторожа пустыни. Но разве нам сейчас не трудно?
Люди, которые так часто ссорились, вдруг почувствовали необыкновенную близость друг к другу, и, возможно, все шумно разговорились бы, если бы один из новых халуцим не произнес фразы, повергшей всех в длительное молчание.
— Декларацию советской власти, — сказал он, — пока еще никто не отменил, а декларацию Бальфура мы уже похоронили по первому разряду.
Еще недавно человека, сказавшего такие слова, изгнали бы из колонии, а сейчас ему никто не возразил. Единственным способом возражения оказалось общее молчание. Было оно таким долгим и тягостным, что трудно понять, что же это: возражение или смущение!
— Читай дальше, — сказал наконец кто-то.
И опять слушали молча и внимательно.
«Далекие друзья! — писал мистер Броун. — Я верю в будущее Биробиджана. Вы мне можете сказать, что когда-то я верил и в Палестину, но я вам отвечу, что то была вера, основанная на мечтах, а здесь — вера, основанная на фактах…»
— Повтори, — сказал голос на левых скамьях.
Не было надобности в повторении, так как дальше Броун разъяснял свою мысль:
«Я позволю себе сказать следующее: на Палестину мы много надеялись и мало от нее получили. Я уверен, что Биробиджан даст гораздо больший эффект в будущем, чем даже тот, которого ожидают его поклонники…»
Новый поселенец читал дальше. В комнате было дымно, душно. Никогда колонисты так много не курили. Письмо вышло из Биробиджана осенью и получилось в Кадимо в начале зимы. А начало зимы ознаменовалось дождями, и нельзя было выйти на свежий воздух. В комнату заходили жены и дети и удивленно смотрели на мирно настроенных мужей. Они сидели друг против друга рядом и молчали. Жены хорошо изучили своих мужей и знали два разных молчания: враждебное и дружелюбное. Они сразу поняли это молчание. Оно было дружелюбным.
Кто-то сказал:
— Выпьем вина.
Кто-то пошутил:
— Почему бы нам и в самом деле его не распить, если так трудно продать?
В дымную комнату проникали лимонные запахи. Дождь омыл деревья, и они наполнились свежим ароматом. Кто-то запел, но никто его не поддержал. Поговорили о вине, но все же решили его не доставать. Поздно разошлись по своим домикам. Месили в темноте размокшие дороги. Кто-то сказал: