Рассвет

— Ах! — воскликнула Анжела, краснея. — Вы такой же, как и мистер Фрейзер, вы переоцениваете мои способности. К сожалению, я вовсе не настолько безупречна, а во многих вещах вообще поразительно невежественна. Разумеется, я была бы дурочкой, если бы после десяти лет кропотливой работы под руководством такого замечательного ученого, как мистер Фрейзер, не знала классических дисциплин и математики. Знаете, в течение последних трех лет моего обучения, мы, как правило, вели наши обычные разговоры во время занятий на латыни и греческом, месяц за месяцем, иногда с самыми забавными результатами. Никогда не поймешь, как мало знаешь о мертвом языке, пока не попробуешь говорить на нем. Просто попробуйте говорить по-латыни в течение хотя бы пяти минут — и сами увидите.

— Благодарю вас, Анжела, но я не собираюсь демонстрировать вам свое невежество.

Она рассмеялась.

— Нет, вы определенно хотите развлечься за мой счет, пытаясь убедить меня, что я великий ученый. Вообще-то до того, как вы начали превозносить мои воображаемые достижения, я хотела сказать, что ваше замечание о мире, приговоренном к неминуемой смерти, прозвучало довольно… болезненно.

— Почему же? Ведь это, несомненно, истинное замечание.

— Да, в некотором смысле, но мне кажется, эта сцена говорит, скорее, о воскресении, а не о смерти. Посмотрите на землю, рождающую цветы, на мертвые деревья, покрывающиеся листвой. В этом нет никаких признаков смерти — скорее, это символ обновления и прославления жизни.

— Да, но нам все равно предстоит столкнуться с ужасным фактом смерти; ведь и сама природа умерла, прежде чем расцвести снова; она умирает каждую осень, чтобы воскреснуть весной. Но откуда нам, людям, знать, в какой форме мы возродимся? Как только человек начинает мыслить, он оказывается лицом к лицу с этой ужасной проблемой, к необходимости решения которой он приближается с каждым днем — и знает об этом. Я часто думаю, что положение такого человека даже хуже, чем положение осужденного преступника, ибо преступник всего только лишается возможности прожить отпущенный ему срок, пусть неопределенный, но абсолютно ограниченный. Мыслящий же человек понятия не имеет, чего он лишится, и что ждет его в тех эонах, куда он попадет после смерти. Именно неопределенность смерти страшнее всего, и пока смерть угрожает человечеству, я удивляюсь не только тому, что оно, по большей части, вовсе выкинуло эту проблему из головы, но и тому, что люди всерьез могут думать о чем-то другом.

— Помнится, — отвечала Анжела, — когда-то я думала точно так же и обратилась за советом к мистеру Фрейзеру. «Библия, — сказал он мне, — удовлетворит ваши сомнения и страхи, если только вы будете читать ее правильно». Я, конечно, не осмелюсь давать вам советы, я просто передаю его слова вам — это совет очень хорошего человека.

— Значит, вы не боитесь смерти или, вернее, того, что лежит за пределами жизни?