Действительно ли была та гора?

После того как я отработала десять дней, каждая смена стала для меня тяжелым испытанием из-за быстрого роста продаж. Я не могла даже найти времени на сомнение, разочарование или на раздумья о том, где и как можно использовать в этом магазине мою учебу в Сеульском университете. Однако, несмотря на то что число шарфов и пижам, бросаемых мной в сторону дяди Ана, за день достигало нескольких десятков, прогресса в моем английском языке почти не было. Я никого не уговаривала, как продавец Ли. У нас клиенты сами хотели что-то купить, и я ограничивалась скудным набором английских фраз: «Мэй ай хелп ю», «Тхуэлбы тала тхуэни сенти», «Вон талла долли сенти»[87]. На то, чтобы исправить произношение «твенти» на «тхуэни», а «соотхи» на «долли», у меня ушло несколько дней. Каким бы легким ни было английское слово, я могла понять его лишь тогда, когда мысленно проговаривала его в голове. Его повторение вслух было уже другой проблемой.

Среди сотрудников РХ были не только продавцы и продавщицы, но и очень много разнорабочих, которые несколько раз в течение дня подметали и мыли пол внутри магазина. В основном это были женщины. Мужчины ремонтировали электроприборы, возились с углем и поддерживали отопление и таскали коробки с вещами. Они знали всего несколько английских слов. Американских военных, служивших в РХ, начиная от рядовых и заканчивая офицерами, тоже было много. Они проходили, здороваясь со знакомыми разнорабочими, даже шутили с ними, похлопывая их по плечу. В такие минуты самым часто используемым словом было «восымерою»[88]. Это выражение в разговоре между собой использовали даже женщины-уборщицы, но сколько бы раз я его ни слышала, я не могла понять его смысл. Я была уверена, что это очень простое выражение, поэтому мне не хотелось спрашивать у кого-то, что оно означает. Я промучилась более десяти дней, прежде чем, наконец, с трудом догадавшись о его смысле, узнала, как оно пишется. К моему удивлению, это оказалось «What's the matter with you?» Но что поразило меня больше всего, так это то, что, когда я говорила так, как меня учили: «Вотс зе мето виз ю?», никто меня не понимал. Те, у кого язык был хорошо подвешен, произносили вместо «вотс» — «во», вместо «мето» — «меро», и произнести это было еще труднее, чем понять на слух. Я имела смутное представление о том, как буква «т» превращается в «р», но язык меня не слушался. Что по-настоящему доводило меня до отчаяния, так это то, что у меня совершенно не возникало даже желания попробовать сказать что-то, пока я не понимала, как это должно быть написано.