Ненавижу тебя

Я хватаю его за грудки и резко притягиваю к себе, а потом бью в нос. Он с мерзким хрустом ломается, и кровь заливает все — и жирное лицо этого чудака на букву М, и мои руки, и футболку.

— Да ить тебя… — сипит Ярышев, падая на колени, — тебе конец… Бергман… убью скотину….

Я отталкиваю его в сторону, как мешок с навозом, и иду к машине скорой помощи. Врачи грузят внутрь носилки.

Нет, к сожалению, Амир не ошибся. Это именно Настя. Это ее одежда. Ее лицо бледное, как мел, а под глазами пролегают темные тени. Волосы в крови, и я бросаюсь к ней, отталкивая тех, кто пытается меня остановить.

— Мужчина, куда лезете? — недовольно спрашивает одна из врачей, — вы кто?

— Что с ней?!

— Не орите, — морщится женщина, — вы родственник? — я медленно качаю головой, пожираю Настю взглядом. Ловлю каждое мгновение, и вот, замечаю, как ее грудь едва приподнимается во вздохе, — позвоните родственникам тогда. Выпала из окна, повезло, что на козырек. Отделалась черепно-мозговой, а так могла бы шею сломать вообще.

Она ловит мой взгляд и вздыхает.

— Позвоните ее родственникам. Скажите, что в восемьдесят шестую увозим. Вы что творите? — она смотрит, как я лезу в карман за деньгами, — уберите! Полиция смотрит, — шикает она, — приезжайте в больницу и там уже договаривайтесь.

Она, фыркнув, разворачивается и залезает следом в машину скорой помощи. Двери закрываются, включаются мигалки и Скорая с воем уезжает. Я провожаю ее взглядом. Стою, как идиот, не в силах сдвинуться с места.

— Эли, — меня находит Эрик, и кладет руку на плечо, — ты что торчишь? Ярышева ты хорошо поломал, правда, он теперь еще злее, но менты ему жизни спокойной не дадут. Вряд ли отмажется, мы проследим. Эй, ты чего?

Я молча сбрасываю с плеча руку Эрика и ухожу. Мне сейчас не до Ярышева, меня заботит только один вопрос, точнее, много, но все они связаны с Настей. Черт, у нее ведь дочь. У нее маленький ребенок и мать, как, черт побери, я буду смотреть им в глаза, рассказывая, что Настя попала в больницу из-за меня?

Что-то исправлять или каяться уже совсем поздно. Единственное, что я могу сейчас — это сделать все, чтобы она поправилась и больше никогда не сталкивалась со всей этой дрянью, что я принес в ее жизнь. Даже если она будет меня ненавидеть и не захочет больше никогда видеть.

Я сажусь в машину и кладу руки на руль. Сжимаю его и выдыхаю, пытаясь хотя бы ненадолго успокоиться. Закрываю на секунду глаза.

Когда снова их открываю, и завожу машину, то вижу, как пальцы на руках мелко подрагивают.