Звездопад. В плену у пленников. Жила-была женщина

Клаус, Клаус… Вода не вернет его к жизни, не вылечит, но, напившись, он хотя бы умрет от раны, а не от жажды. Такая смерть… Где же справедливость!.. Справедливость…

Раненый дышит так, словно дует в сухие, свернувшиеся листья.

Пленницы сидят, прижавшись к скале и широко раскрыв глаза. При взгляде на них Штуте иногда кажется, что их глазницы полны голубоватой влаги и в этой влаге плавает глазное яблоко.

Ганс закрыл лицо руками. Так недолго сойти с ума. Достаточно поверить, что в глазницах у пленниц голубоватая плата, и он захочет ее выпить…

Он повернулся спиной к пленницам.

На площадке перед пещерой два смердящих трупа были прикрыты брезентом. Солнце пригревало, и над мертвыми струился горячий смрад, словно плясали бесцветные языки пламени. Иногда этот смрад задувало в пещеру.

Могила положена всем: и правому, и виноватому. Не все, может быть, достойны жить, но не имеющий права на жизнь имеет право на могилу.

Бауман дышал все так же коротко и хрипло. Ганс не оглядывался на него. «И он умрет. И я выброшу его из пещеры наружу и через несколько дней не в силах буду взглянуть на него. А потом, когда все кончится, его растерзают стервятники и сбросят с высоты в пропасть его кости».

— Фрейлейн!

Пленница перевела взгляд на Ганса.

— Вы хотите что-то сказать?

Положение пленниц было во сто крат тяжелее. Когда человек совершает проступок, тем более преступление, он подсознательно готовится к наказанию. Но тот, кто ни в чем не повинен, страдает во сто крат больше.

— Мы все жаримся на одной сковороде.

— Разве это справедливо? — со вздохом усталости проговорила Гуца.

Ганс покачал головой. Пленнице не следовало говорить о справедливости. Сейчас это было бессмысленно.

— И тем не менее нас ждет один конец.

— Я это знаю.

— Каждый из нас знает… Думаете, я не понимаю, что мне следовало сидеть дома, а не лезть сюда, в чужие горы? Или Клаус не понимает этого?

— Сейчас, во всяком случае, понимает.

— Вы не знаете, что такое война…

— Не знала, в этом смысле вы очень помогли, и не только нам с Таджи; вы просветили весь мир. Только зачем вы научили войне детей, вот этого мальчика, например, оставили бы его дома. — Гуца наклонилась к Бауману.

— Клаус!

Клаус раскрыл глаза.

— Больно?

Зрачки у Клауса расширились.

— Больно, бедняга?

Клаус вытянулся, выгнув спину; видно, боль остро пронзила его.

— Пить хочешь?

«Пить!» — глаза чуть не выкатились из орбит.

— Хочу, фрейлейн, хочу! — он задвигался, оперся на подостланную шинель, подтянулся. Капрал бросился к нему, схватил за плечи.