Сады и пустоши

Мамлеев все время спорил со мной. Он называл меня Дарюшей и говорил: «Нет, нет, Дарюша, поймите, вы должны понять, что есть нечто, о чем этот интеллект ничего не знает вообще, нечто за пределами интеллекта». А я говорил, что нет ничего такого, все — внутри.

Иными словами, панлогизм Гегеля отражает абсолютно всё, или есть нечто, что не может быть отражено в этом панлогизме. Нечто, что тотальный, абсолютный, всесовершенный интеллект не может в себе содержать, — и именно это, что он в себе не содержит, и есть главное. Вот в это все упиралось.

До какого-то момента я с Юрой спорил, но после перешел на противоположные позиции и увидел, что тотальный интеллект, универсальное «Всё», которое есть «Нус», вселенский разум, Логос, — это просто чаша, существующая только для того, чтобы не содержать в себе того, что содержаться в ней не может. И это единственное, что является предметом утверждения.

В какой-то момент после очередной бесплодной разборки у меня случилось видение ночью. Это было видение колоссального существа, распятого в центре некой бездны и отражающегося в бесчисленных зеркалах, уходящих вдаль, повторяя друг друга. Это колоссальное существо, распятое в центре, было всем: «богом», Существом, Сущим, Бытием, Денницей, Люцифером, Аполлоном. Оно отражалось в бесчисленных зеркалах, и оно было абсолютно несвободно, оно было велико, несчастно. Оно страдало, и страдания были безмерны. Несвобода была безмерна. Всемогущество и духовность, присущие этому существу, были безмерны, и при этом оно было абсолютно несвободно. И на каком-то уровне разбегающихся анфилад существовал человек как отдаленное отражение. На уровне этого человека существовал шанс бунта и шанс освобождения. Почему? Потому что более близкие отражения были привязаны к своему оригиналу, они не могли восстать, потому что оригинал был в этих отражениях слишком силен, то есть несвобода слишком четко проявлялась. А более дальние отражения уже размывались: пятна вместо изображений. Там существовали более высокие степени освобождения, но это освобождение уже было никому не нужно, потому что это освобождение хаоса, которое не ценно. А здесь еще форма сохранялась, это был баланс формы и удаленности, когда освобождение имело смысл, это было освобождение именно вот этого. И существо, распятое в центре, ждало бунта и освобождения именно от человека, которому оно передоверяло восстание. Оно было всем, но при этом оно было абсолютно несвободно именно в силу того, что оно есть Всё.

Я записал это видение — очень подробное, страшное и жуткое, очень пронзительное. Записал на тонкой пергаментной бумаге фиолетовыми чернилами. Когда Мамлеев явился на следующий день, я ему это все прочитал. Он упал передо мной на колени, заплакал и сказал: «Теперь вы наш!». Но после этого во мне что-то произошло…

Однажды Мамлеев пришел ко мне встревоженный, торжественный и внутренне притихший, и сказал:

— Дарюша, вы слышали что-нибудь об Унибрагилье?