Сады и пустоши

В итоге через некоторое время я почувствовал, что Генон и традиционалистская школа являются для меня вызовом и противником.

Интересно одно замечание Жени по этому поводу.

Когда я стал заниматься Геноном и когда Генон забрал меня уже целиком в свое пространство — фасцинировал151, как мы тогда говорили, — когда я уверовал в непререкаемую силу генонизма, то как-то сказал:

— Мне кажется, Женя, что у тебя очень мало энтузиазма, когда мы с тобой говорим о Геноне. Но ведь ты же открыл мне этого автора. Почему же ты так холодно к нему относишься?

— Зато ты, по-моему, не очень холодно.

— Да, мне кажется, что он открывает совершенно потрясающую перспективу.

— Ну что же. Видимо у Генона такая планида: его звезда всегда будет для кого-то сиять. Когда она тухнет для одного, она зажигается для другого. Видимо это так и нужно, чтобы звезда Генона всё время кому-то сияла.

Я спросил:

— Женя, а для тебя она потухла?

— Пожалуй, да.

Потом я его спросил, в чем же проблема его отношения, и он ответил:

— Мне не нравится его безусловность, мне не нравится его труба, дудящая с неба и претендующая на статус истины в последней инстанции. Мне не нравится, что это беспроигрышная, безошибочная доктрина, где решены все вопросы, и есть ответы на все. И вот это дудение меня очень раздражает, это на самом деле такая позиция, которую просто невозможно принять всерьез.

Забавно, что, когда Женя в 1969 году узнал, что есть Удам Хальянд, он отказался в это верить. Удам Хальянд152 — человек, независимо от нас в Таллине занявшийся шиизмом, шиитской традицией, тем, что называется философией «ишрака»153. Он перевел с фарси «Шорох крыльев Азраила», еще какие-то тексты. Он защищал диссертацию, сидел в Ленинке чуть ли не в конце 50-х или начале 60-х, сидел в спецхране. Там он познакомился с Геноном, с реальной западной традиционалистской мыслью. И вот году в 1975—76 на меня вышли люди из Прибалтики, довели информацию, что есть такой Удам Хальянд, который является нашим человеком.

И я Жене говорю:

— Представляешь, есть эстонец, который совершенно независимо от нас прошел в лаптях обутый весь спецхран, знает Генона, читает по-французски, по-немецки, и это полноценный человек нашего круга.

И Женя говорит резко:

— Этого быть не может.

— Но почему, мне это сказали третьи люди, которые не от меня услышали и под меня подстроились. Независимо мне о нем сказали, не я их учил, что есть Генон, есть спецхран.

— В этой стране только два человека знают Генона — ты и я. Никаких Удамов Хальяндов быть не может.

Потом он, конечно, изменил свою точку зрения, но его первая реакция была не шутливая. Идея некоего абсолютного эксклюзива работала на уровне тика.