И солнце взойдет (СИ)

Во время неудачной аварии было задето слишком много мелких сосудов, что сочли своей обязанностью непременно покровоточить, а еще оставалась искромсанная брюшная артерия. Так что пока пациент ждал положенной ему помощи и ехал до монреальской больницы, в его организме не осталось ни капли собственной крови, полностью заместившейся донорской плазмой. В общем, пол под ногами уже скользил и отвратительно хлюпал, повсюду валялись тампоны, не влезшие в мусорный бак, а алые вишенки на желтых хирургических тапочках давно скрылись под красными пятнами. Но Рене этого не замечала. Она вообще не обращала внимания ни на что, кроме работы и… изувеченных рук некого Рэмтони. Господи! У них даже имена оказались похожи! Так, возможно, именно поэтому ей было так страшно. Случись что-то подобное с Тони, и она… Она что? Рене не находила ответа, но от вида изуродованных рук становилось до дрожи жутко, а по спине катился ледяной пот, несмотря на духоту комнаты. И Рене хотела бы не смотреть, но взгляд то и дело соскальзывал на изломанные пальцы, откуда едва заметно капала светло-розовая жидкость.

— Заканчивай с кровотечением, зашивай и придет смена.

Она тревожно посмотрела на неправильно влажное от сочившейся крови поле, поджала губы и в сотый раз оглянулась на искореженные ладони Рэмтони. Инвалид. Перед ней наверняка лежал человек, который в будущей жизни никогда не возьмет ни ложку, ни нож, не сядет за руль, не напишет и строчки. И именно в этот момент Рене вдруг поняла, что ей жизненно важно это исправить. Закрасить картинку перед глазами, починить сломанное, перерисовать неверные линии, чтобы потом не видеть во сне кого-то другого… Того, кто не ценил ничьи жизни, и свою в первую очередь. Рене взглянула наверх, где черным пятном виднелся следивший за операцией доктор Ланг, и упрямо тряхнула головой.

— Я справлюсь сама.

— Энтони сказал, на сегодня достаточно… Ты устала.

— Нет! — огрызнулась раздраженная Рене. Руки! Уж руки она спасет точно!

— Доктор Роше, у нас здесь не принято устраивать диспуты с главным хирургом, — напряженно процедила Хелен. А потом вдруг стало не до разговоров.

— Выключите музыку, — едва слышно произнесла Рене, но команду выполнили моментально, и в операционной стало удивительно тихо.

Бог его знает, кто был виноват. Отвлекшийся на ненужные споры Алан Фюрст или упрямая Рене, не доведшая до конца диагностику скорая, а может, никто — так просто случилось. Но когда, спустя пару секунд от приказа, и без того нервный ритм кардиографа резко сорвался на монотонный писк, стало действительно страшно. Давившую до этого усталость словно смахнули тряпкой, а зрение обрело нечеловеческую четкость. И Рене в последний момент успела дернуться прочь от разреза, когда с заряженным дефибриллятором к ней подлетел Алан.

Звук разряда был удивительно знаком, пробудив в голове совершенно ненужные сейчас образы. Распростертый на полу Чарльз Хэмилтон, и глухой треск. Кардиограф судорожно пискнул несколько раз, а потом снова противно завыл на одной тонкой ноте. Но Рене уже не слышала. С нарастающей паникой она смотрела на кровь, что вновь сочилась на пол.

— Откуда? — прошептала Рене ошарашенно.

Этого не могло быть. Малое подтекание, которое она безуспешно искала последние полчаса и с которым всегда справлялся обычный коагулятор, никогда не дало бы такого потока! А тем временем темно-красные струи с каждой секундой бежали быстрее по обработанной коже. Рене дернулась было к бесчувственному Рэмтони, но Фюрст больно толкнул в бок.

— Не мешайся!

— У него кровотечение…

— У него фибрилляция! — рявкнул он, а потом раздался второй по счету треск. И как только засвистел набиравший новую мощность дефибриллятор, Рене рванула вперед, проигнорировав, рвущееся извне осторожно-взволнованное недоумение.

Быстрый взгляд наверх показал — Энтони тоже не ждал ничего подобного. И это не утешало. Наоборот, Рене разозлилась. Да, всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы отмахнуться от витавшего в воздухе навязчивого вопроса: «что происходит?» Господи, она тоже хотела бы знать…

На самом деле, с таким кровотечением вариантов было всего два — либо она не заметила повреждения печени, что стало бы крупнейшей ошибкой и однозначной потерей всех шансов на получение лицензии, либо… либо проблема была в сердце, и тогда… Что тогда, Рене предпочитала не думать. Все мысли вообще разом вылетели из пустой головы, оставив руки почти вслепую искать повреждение. Вспарывать грудную клетку не было времени, а значит придется бросить монетку и понадеяться на удачу.

— Ну же, не подведи меня, Рэмтони, — пробормотала Рене, пока осторожно ощупывала темно-розовую, гладкую печень. Такую идеальную… такую, черт побери, целую! — Ты же хочешь жить, так подскажи — где!

Но ответом, разумеется, было только равномерное движение искусственных легких.

— Роше! — воскликнула Хелен и успела в последний момент оттолкнуть руки Рене, прежде чем раздался очередной разряд. Глаза всех метнулись к экрану кардиографа, где насмешливо мелькнули три ровных пика, а затем снова прямая. Рене услышала, как рядом с ней скрипнула зубами медсестра.

И вновь пальцы осторожно ощупывали миллиметр за миллиметром, пока над ухом противно свистел дефибриллятор. Вот один шов, вот второй… Здесь был размозжённый участок, который она удалила. Нет! Все было сухо. Под маской от волнения становилось нечем дышать. Неужели она что-то пропустила? Рене видела, как вводились новые дозы гормонов, как опять придвинулся Фюрст, и едва успела дернуться в сторону. Ничего. Ни на экране долбанного кардиографа, ни перед глазами. Снова и снова. Осмотр — руки — разряд. Осмотр — руки… У Рене была всего пара секунд, чтобы принять последнее решение. Схватив со стола Хелен скальпель, она несколько раз полоснула по левому межреберью, интуитивно, почти неосмысленно, а затем скользнула пальцем в открытую рану. И то, что прямо сейчас убивало их пациента нашлось сразу за перикардом. Мгновенно. Ещё одно чудо, но на этот раз опоздавшее, отчего Рене замерла, а потом прикрыла глаза в безнадежности осознания. Сердце было мягким на ощупь и необычно спокойным, обездвиженным, так что упиравшаяся в палец твердая острая грань чувствовалась особенно ясно.