И солнце взойдет (СИ)

— Ты не мешаешься… — начал было Энтони, но затем надсадно расхохотался. А у Рене чуть не лопнула не своя голова. — Господи! Я всего лишь предложил подвезти тебя домой, а мы развили какую-то драму, которая не заслуживает…

Ланг осекся, стоило ей поднять на него насмешливый взгляд. И бог знает, что именно было в глазах Энтони, — темное и такое тревожное — но Рене лишь холодно улыбнулась.

— А кто сказал, что я еду домой? — тихо спросила она. — К счастью, мой мир не вертится исключительно вокруг больницы или, господи упаси, лично вас. Хорошего вечера, доктор Ланг.

С этими словами Рене развернулась и направилась к остановке, прекрасно зная, что ни сейчас, ни часом позже, ни вечером или даже ночью Энтони не вернется домой. Он останется в своем кабинете, будет корчиться на крошечном диване и сходить с ума от мигрени, но даже не снизойдет до простых извинений. Ведь Ланг почему-то считал, что для него гораздо важнее дурная на мысли голова, чем душевный покой, и не хотел даже попытаться понять, как это связано.

— Идиот! — прошептала Рене, а затем вдруг по-детски шмыгнула носом. И идиотка. Господи, два дурака…

Центр Реабилитации для бывших заключенных представлял собой двухэтажное здание. Его кирпичная коробка находилась у самой реки, отчего ветра то и дело приносили в окно маленького кабинета вместе с ароматами сырости легкий оттенок гниющих болот. Здесь можно было найти временный ночлег, сменную одежду, что-то перекусить или получить помощь не только в виде бесплатной таблетки средненького обезболивающего. В будни посетителей обычно было немного, но сегодня здесь царила какофония звуков.

Стоило Рене войти, как на неё обрушились чьи-то крики и ругань, а следом раздался звон разбитого стекла. Бросившись вперед, она успела заметить крадущегося вдоль стены Чуб-Чоба, в руках которого виднелся здоровый кирпич.

— Хэй! — шепотом одернула его Рене и сердито нахмурила брови, взглянув на оружие предков. — Это еще что за новости?

— Клопа давят, — проскрипел невозмутимый гурон, а затем скосил свой темный глаз в сторону особо плотного скопления людей.

— Это не значит, что надо вести себя так же, — наставительно откликнулась Рене, но лишь фыркнула, когда заметила искреннее недоумение на лице большого индейца. Действительно, кому она говорит? Ребята выживали исключительно по законам каменных джунглей. Получил в голову камень? Отлично! Отправим в ответ два. Обидели своего? Держись, Монреаль, будет жарко! И все же Рене осторожно забрала из лапищи Чуб-Чоба кирпич и спросила: — Что произошло?

— Точно не знаю. — Он поскреб пальцами свое безволосое лицо. — Вроде Клоп опять обчистил лавку на углу. И приехали копы… А он сиганул сюда. Вот.

Чем-чем, а красноречием Чуб-Чоб не отличался. По сравнению со своими собратьями, которые могли, равно как многозначительно молчать, так и вести пространные беседы о смысле падающего за окном листка, он был краток и весьма прямолинеен. Так что Рене получила быструю и исчерпывающую историю. А потому, когда ворвалась в свой оккупированный кабинет, была готова ко всему.

Маленький светловолосый Клоп был сыном улицы. Для зажиточной и добропорядочной Канады, точно волдырь в самом неудобном месте, который портил не только внешний вид, но и мешал жить. Парнишка играл в переходах метро, летом — на площади Пляс-Руаль, подворовывал на городском рынке и, в общем-то, был безобиден. Он мог с ходу подобрать любую мелодию и обожал цукаты, которыми его то и дело подкармливала Рене. Клоп зачастую влипал в самые нелепые истории, а больше всего на свете ценил свой инструмент. Он утверждал, что гитара досталась ему от отца. Рене же знала — он ее… спер. Украл у такого же бродяги и теперь вкладывал в свою «прелесть» каждый заработанный цент. Покупал новые струны, ремонтировал деку, ставил колки и… На этом месте Рене обычно сдавалась, а потом расстроенно качала головой, пока искала штаны или теплую полудетскую куртку среди вещей, принесенных неравнодушными жителями Монреаля. Клоп был худ, анемичен и невероятно талантлив.

Так что, только увидев парнишку, который скалился из угла и прятал за спину от наступавших полицейских видавшую виды гитару, Рене сложила на груди руки и, перекрывая шум собравшейся толпы, спросила по-французски.

— Могу я узнать, что здесь происходит?

Разумеется, вся сценка смотрелась довольно нелепо. Маленькая девушка, два крепких копа, толпа бездомных и оборванцев, которые уже хрустели стиснутыми кулаками. А позади всех дрожащий за свой инструмент парнишка. Вздохнув, Рене сделала шаг вперед. Она слишком устала, чтобы разбираться, но, похоже, кроме неё попросту было некому.

— Господа, это медицинский кабинет, а не поле для лакросса. Пожалуйста, покиньте помещение и оставьте меня с пациентом, как того требует закон.