На краю одиночества [litres]

Анна взяла мужа под руку. Ей можно.

В конце концов, у нее вон и кольцо имеется подтверждением серьезности намерений.

– Главное – покаяться…

– Шла бы ты к себе, – проворчал Земляной, сбив с лацкана невидимую пылинку. – И там молись, если уж так охота…

– Я буду молиться, – Елена сцепила руки и, подняв, поднесла к губам. Она коснулась распятия осторожно, бережно даже. – Что еще остается бедной вдове, которую заперли в этом чудовищном доме?

– Не знаю. – Земляной пританцовывал. – Можешь носки заштопать. Или там пыль протереть. Салфетки опять же…

А вот теперь Елена разозлилась. Ярость вспыхнула в глазах. И угасла. Спряталась.

Слишком уж быстро спряталась. Стало быть…

Нельзя относиться к людям предвзято, но что-то Анне подсказывало, что Елене не впервой играть с чувствами.

– Помнится, моя бабушка… она салфетки очень вязать любила. Сядет и ковыряется, ковыряется. Говорила, что очень успокаивает. Главное было под руку не лезть, а то, если сбивалась, могла и крючком запустить… Так что салфетки очень рекомендую.

Красные пятна на щеках проступили и сквозь слой пудры.

Елена развернулась.

– Зачем ты так? – тихо произнес Глеб, провожая сестру взглядом.

Его Анне было жаль. Немного. И себя тоже, потому как подсказывало что-то, что избавиться от Елены, ее участия в жизни брата будет не так уж просто. А терпеть рядом ядовитую женщину – куда уж там безобидным растениям – она не собиралась.

– А зачем ты позволяешь ей садиться себе на шею? Еще и одеялко подстелить готов, чтоб сиделось удобней… Что? Думаешь, я не знаю, сколько ты за последнюю неделю чеков выписал? Кстати, не задавался вопросом, куда они уходят?

– Это мои деньги.

– Твои, – легко согласился Земляной. – А будет мало, я и своих отсыплю. Только ей всегда будет мало. Я эту породу знаю. Играет в несчастную вдовушку, чтоб пожальче было, а на деле… Глеб, мне иногда охота взять чего потяжелей да тебе по макушке хряснуть. Глядишь, мозги и встанут на место. Скажи, деда?

– Не встанут. – Дед облачился в черное.

Черное тоже бывает разным. Глубокий, тяжелый цвет, который казался неоднородным. То проступал вдруг зеленью, то сменялась та оттенками лилового, чтобы исчезнуть вовсе.

Будто сама тьма…

– У тебя ж не встали, хотя головушке твоей доставалось изрядно. И большею частью по собственной дури. Что до девицы этой, то послушай совета, Глебушка, отправь ты ее.

– Куда?

– Неважно, лишь бы подальше. Определи содержание. А главное, завещание составь, чтоб честь по чести, и доведи до нее, что в случае смертушки твоей содержание это урезано будет…

– Вы что…

Анна погладила мужа по руке, успокаивая.

Не согласится.

Не позволит ни отослать, ни откупиться, пытаясь загладить ту свою призрачную вину. И хуже всего, что Елена это прекрасно понимает.

– Ничего. – Дед оперся на трость, которая выглядела вызывающе обыкновенной, такая больше крестьянину подойдет, нежели князю. – После поговорим, авось и услышишь… Нехорошо опаздывать. А вот зверя твоего, девонька, оставить придется.