Путёвые записки

Джозеф покачал головой, закурил очередную сигарету и встал из-за стола. Вернулся он с чёрной пластиковой папкой в руках.

- Мне было много раз стыдно, - сказал он, - клянусь тебе! Я больше не мог жить, я плохо ел и совсем плохо спал. Мой бизнес остановился, и я не мог лететь к той, кого я обожал от той, кого любил. Я не знал, как мне быть, хоть принимай ислам! Лия настаивала на свадьбе и готовила её тихо, но мощно. Она хотела жить со мной в Москве и рожать ещё много детей. И я принял решение о финише.

- Мудро, - похвалил я. - Ты покончил с собой?

- Не я, Энтони, - ответил он. - Я сделал подлость. Я звонил и говорил Алёне о своей разоряции и прощался с ней. Со мной было очень плохо, я плакал, клянусь! Это не делают мужчины, Энтони!

- Не плачут?

- Не расстаются с женщиной по-телефону.

Я с ним был полностью согласен. Но перебирая в памяти собственные расставания я, вдруг, испугался оказаться пред собой ничтожным и, как всегда, быстро самоуспокоился - ошибки глупой молодости. Бывает.

- Два дня потом не выдержал и позвонил ей, снова хочу извиниться и всё объяснить, - глухо сказал Джозеф. - Телефон взяла мама Алёны. Она меня ненавидела и плевала в телефон. Сказала, что Алёна резала вены и сейчас лежит в реанимации. Моё сердце лопнуло, я упал, Энтони! Вечером я бросил всё и улетел из Бейрута. В Москве я даже не видел Лию и сразу был в Кемерово. В больнице я рвал себе волосы, плакал и умолял. Но Алёна молчала и смотрела не на меня. Тогда я положил ей на стол дорогое колье и…

Джозеф всхлипнул.

Я качнулся вперёд, заглянул в его глаза - и правда, плачет? Но Джозеф быстро совладал с собой. Тюрьма - не место для мужских слёз, по крайней мере при очевидцах.   

- ...и я улетел в Бейрут, - закончил он. А по пути сделал Лие предложение к свадьбе.

В камере будто выключили телевизор. Мы сидели и думали каждый о своём, и только недовольные жизнью мыши пищали на стене и лапками перебирали невидимые струны. Я вспоминал былые деньки любовных приключений, где не сильно отличался от того, кого сейчас чуть не вздумал осудить. Не раз и не два я был уверен в пожизненном чувстве, но снова встречал, влюблялся и уходил. Беспринципность в чужой жизни окрашивалась в благородные тона подаренных мгновений счастья в жизни уже моей. И сейчас я думал о том, что если Джозефу судьба благосклонно выделила несколько лет строгого режима на размышления о содеянном, то о чём же тогда я должен пораскинуть мозгами за свою девятку? И если мой срок - это цена женских слёз, пролитых по моей вине, то не завышена ли она?

- Надеюсь, Джозеф, ты свой тюремный срок схлопотал не за этот грех, а за что-нибудь ещё, - предположил я. - Что за статья у тебя, торговля людьми? Работорговля?

- Какие рабы? - хмыкнул Джозеф. - Сфабрикация полная!

- Фабрикация.

- Ага. И беспредел, - не забыл ввернуть Джозеф. - И ещё ловушка, а я дурак, как мышь! Они подставили меня!

Джозеф мгновенно вскипел. Он вскочил из-за лавки и заходил из угла в угол.

- Они требовали деньги! Я доверяю своему адвокату, он полжизни в моём бизнесе, и я плачу ему солидно, Энтони. Солидно! Его звали в дорогой ресторан и там говорили: «Триста тысяч евро, и твой хозяин дома». Это в следующий день после обвинений и ареста! Потом они говорили о брате. Мой кузен - советник военного министра Ливана. Они говорили: «Можно двести тысяч, но с информацией от брата».