Одесса — Париж — Москва. Воспоминания художника

На родине Шолома Алейхема

— Вот сапожник Новик! Он знал Шолома Алейхема и все о нем расскажет.

Мой юный проводник коричневой рукой указал на невысокого старика, выходившего из сада, окутанного розовым туманом цветущих яблонь, и исчез.

Медленно подойдя ко мне, старик приятным басом спросил:

— Вы ко мне?

— Да.

— Идемте в хату.

Мы вошли в просторную, светлую комнату. Сильно пахло кожей. На высоком, украшенном наивным орнаментом дубовом буфете торжественно блистал старомодный, пузатый самовар. На стенах висели выцветшие фотографии.

— Садитесь, — дружески обратился ко мне старик.

Я рассказал о цели своего прихода.

— Вы писатель?

— Нет, художник.

— Художник? Первый случай. Ко мне приезжали все писатели… Так вы хотите, чтобы я вам что-нибудь рассказал о Шоломе Алейхеме? Но я уже все рассказал… Приходится повторять…

Он вздохнул, покачал головой и добавил:

— Когда я начинаю думать о Шоломе Алейхеме, я забываю, что мне уже семьдесят четыре года. Забываю о старости, о слабости… Мне кажется, что на моей сутулой спине растут большие крылья, крылья юности…

Он вынул из кармана жестяную коробку, служившую ему табакеркой, свернул толстую цигарку и закурил. Я рассматривал старика. Небольшая, экспрессивно вылепленная голова, гордо укрепленная на тонкой жилистой шее, глубокие, резко выделяющиеся морщины и золотистые, светящиеся радостью глаза. В нем было что-то от рембрандтовских евреев.

— Вы будете рассказывать, а я вас буду рисовать, — предложил я ему.

— Помню, — начал он, сильно щурясь, точно перед ним стояла яркая картина прошлого, в которую ему трудно было вглядеться, — хорошо помню его мальчиком. Это был такой шалун, каких я никогда не встречал. Помню его бесчисленные проделки, за которые ему и нам влетало. Особенно доставалось от него нашим богачам. Он их хватал за фалды и осыпал злыми шутками. Мы его очень любили, так как видели в нем своего атамана.

Помолчав, старик продолжал:

— Отец Шолома Алейхема, должен вам сказать, не любил хныкать. Это был живой человек. Он часто говорил: «Если человеку не везет на одной стороне улицы, он должен попробовать вторую». Когда дела его пошатнулись, он ликвидировал свой винный погреб и завел заезжий двор. Заезжий двор, как и винный погреб, обогащал Шолома Алейхема бесконечными наблюдениями. На заезжем дворе останавливались крестьяне, маклеры-купцы, помещики и чиновники. Шолом Алейхем помогал отцу вести хозяйство. Я его часто видел во дворе, среди крестьянских подвод и местечковых бричек. В это время он уже начал пописывать не большие пьески и рассказики. Первыми его читателями были проезжие местечковые евреи. Они смеялись и, вероятно, не очень радовались. Потом… дела у отца опять пошатнулись. Знаете, когда вас полюбит не удача, она от вас долго не отцепится… Родители Шолома Алейхема вынуждены были бросить заезжий двор и наш веселый городок. Мы надолго потеряли из виду Шолома Алейхема. Потом мы узнали, что он студент и учится в Киеве…

Кончив свой рассказ, Новик встал, поглядел на мой рисунок и, усмехаясь, спросил:

— Что вы нашли во мне такого замечательного? Я ведь не знаменитый писатель, а только простой сапожник. Впрочем, я понимаю! Теперь хорошего сапожника уважают не меньше, чем хорошего писателя.