Освобождение [ЛП]

Мне не нужно на него смотреть, чтобы понять, что он прищурил глаза и скрестил руки. За долгие годы общения с этим козлом я научилась чертовски точно угадывать роящиеся у него в голове мысли, которые сейчас, должно быть, занимает вопрос, где меня носило весь день.

— Я заходил. Тебя здесь не было.

Да неужели.

— Где ты была?

Прибираться в почти безупречно чистой кухне — явно плохая попытка убедить его в том, что его присутствие меня ничуть не взволновало.

— Выходила.

— Ты ведь в курсе, что это не прокатит, — он проходит вглубь комнаты, зажимая меня своим большим и внушительным телом в угол между раковиной и плитой. — Я всегда должен знать, где ты находишься. Таков уговор.

— Да? Как и не появляться в моей квартире. Почему ты здесь?

— У меня покрасили стены. Этот чёртов запах краски меня убивает. Так что я позвал ребят сюда.

Его слова тонут у меня в голове, словно груда кирпичей в океане.

— Нет. Ни за что. У меня нет места для…

Схватив меня за горло, он пригвождает меня к стене, практически приподняв над полом. В лёгких кончается воздух, и я приоткрываю рот в попытке сделать хоть один вдох. Кэлвин поглаживает своим большим пальцем мою пульсирующую артерию, словно проверяя остроту лезвия.

— А по-моему, я могу идти, куда захочу. Разве не благодаря мне ты все еще живешь в этой дыре?

Он оглядывается вокруг, затем его глаза снова впиваются в меня и опускаются на мои груди. Кэлвин обхватывает одну из них и со всей силы сжимает ее в своей ладони, от чего тело пронзает разряд боли. Сделав над собой усилие, я отворачиваюсь, он тем временем тискает меня, явно наблюдая за моей реакцией.

— Парни придут сюда к десяти. У нас еще целый час. Я подумал, мы могли бы испачкать твою чистую белую постель.

Нет. Я ни за что не буду снова в ней спать, если он меня там трахнет.

— Я не в настроении, — хриплю я сквозь сдавленное горло.

Он фыркает и, неодобрительно покачав головой, опускает меня на пол.

— А когда мне было дело до твоего настроения, тупица? — он резко щиплет меня за сосок, от чего мое лицо искажается от боли, и я в отчаянии сжимаю челюсть.

— Мне плохо. Меня недавно стошнило, — выдыхаю я, потирая рукой ноющую грудь.

— Так вот чем от тебя воняет?

Самое отвратительное в нем — это его улыбка, потому что она демонстрирует белоснежные зубы, подчеркивающие холеность его лица, на которое он с такой тщательностью наводит по утрам марафет. Даже дольше чем я.

— Иди приведи себя в порядок.

— Я позже приму душ.

— Ты примешь душ сейчас. Я не хочу, чтобы ты распугала всех моих друзей, потому что от тебя несет, как от пакета скисшего молока.

— Зачем ты так по-скотски себя ведешь? Какая тебе польза от того, что ты делаешь меня несчастной?

— Несчастной? Так вот какой я тебя делаю? Интересно, какой бы несчастной ты сейчас была, если бы выплачивала городу сорок штук баксов, а? Жила бы в гребаной консервной банке из-под тунца, потому что твоей дерьмовой зарплаты не хватит даже на сраный ночной горшок, — он наклоняется ко мне, и меня обдает запахом его жевательного табака. — Может, малышка, тебе стоило чуть раньше оторваться от своей бабули, и тогда ты бы не оказалась в таком положении.