Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Однако осуществление и этой гораздо более ограниченной, чем планы Витовта, программы было не по силам Великому княжеству. В войнах первых десятилетий XVI в. литовские феодалы не добились реальных успехов. Отражением военно-политической слабости Литвы были предложения литовских представителей на переговорах в середине XVI в. заключить «вечный мир» с Россией, если им будет возвращена хотя бы часть утраченных территорий[43].

Более того, даже сохранить свои прежние позиции Великому княжеству удавалось в значительной мере благодаря получению постоянной военной помощи из Польши. Это объективно усиливало зависимость Великого княжества от польских феодалов и побуждало последних к возобновлению попыток «инкорпорации» Великого княжества в состав Польской Короны. Эволюцию польских политических концепций в этих условиях можно проследить, сопоставляя хронику Я. Длугоша с сочинениями таких историков XVI в., как М. Меховский и М. Кромер.

Несомненно, при сравнении обнаруживается тесная текстуальная и идейная преемственность между сочинениями указанных авторов. Правда, представления Я. Длугоша о происхождении и родстве славянских народов, как не соответствующие более научным взглядам на происхождение народов, распространявшимся с быстрым развитием ренессансной науки в Европе вообще и в Польше в частности, были в основном оставлены[44]. Однако главный тезис о том, что украинские земли — старое владение польских королей эпохи Болеслава Храброго, полностью перешел на страницы последующих трудов. Дипломат и советник Сигизмунда II М. Кромер не только воспроизвел в своем сочинении рассказ Длугоша о строительстве пограничных столпов на Суле[45], но и нашел нужным отметить в повествовании о походе Казимира на. Галицкую землю в 1349 г., что речь шла о возвращении в состав Польского королевства его старых земель, потерянных в период феодальной раздробленности[46].

Но наряду с преемственностью следует выделить ряд новых моментов в общих исторических конструкциях польских историков. Это прежде всего резкое повышение удельного веса восточноевропейских проблем. Если у Длугоша «Московия» появилась на последних страницах его труда внезапно, вне связи с первоначальным замыслом автора, то в Хронике М. Кромера, изданной в 1557 г., уже во вступительной части труда особая глава посвящена истории возникновения Московского государства и характеристике соотношения между «Московским» народом и народом «Русским»[47]. При этом автор не пожалел усилий для доказательств, что возвышение Москвы относится к самому недавнему времени, а до этого она была одним из незначительных русских княжеств. Появление такой главы в Хронике ясно говорит о понимании ее автором того, что без каких-то сведений о «Московии» нельзя дать читателям полную картину современного развития. Это — показатель смещения сферы интересов польской правящей элиты на Восток. Новым является и еще более решительная, чем у Длугоша, солидаризация с литовской внешнеполитической программой, попытки ее историко-правового обоснования. Так, в своем Трактате о двух Сарматиях М. Меховский в полном противоречии с реальной действительностью поместил описание Новгорода и Пскова в том разделе, где описывались земли Великого княжества Литовского[48], а в перечень земель, утраченных Великим княжеством на рубеже XV–XVI вв., включил Можайск[49] — владение московских князей с XIII в. Претензии на этот город литовские дипломаты стали публично выдвигать через 40 лет после выхода труда Меховского[50] и едва ли не под влиянием знакомства с его сочинением.