Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Острие этих дней — «Война до победного конца» и «Долой войну». Я категорически не могу разобраться в этих двух антиподах. Знаю лично людей вполне культурных и умных, готовых подраться, поругаться, вцепиться в горло друг другу, так они страстно убеждены в этих крайних противоположностях. И я в ужасе от того, что я по очереди соглашаюсь то с той, то с другой правдой, особенно когда говорильщики умны, красноречивы и искренни, а теперь, как нарочно, много таких, и все разные. Довольно, довольно с меня всех этих стихийных эмоций! Я хочу знать наверно! Вот Люда сумела бы мне все рассказать. Политически я вполне безграмотна, и это приводит меня в отчаяние. Одним чувством, что война — ужас и что ее не должно быть, ничего не устроишь ни в голове, ни в жизни, ни в мире. Настоящих политиков, для которых теперешнее время — вопрос жизни и смерти и дело всей их жизни — прошлой, настоящей и будущей, я чту, уважаю и жалею. Но мне важнее, каковы эти сами люди, а к какой они партии принадлежат, мне, почему- то, всегда кажется несущественным. Если бы Люда Дембовская перестала быть коммунисткой, хотя представить себе этого невозможно, я все равно верила бы ей самой. А есть такие — как будто во всем и правы, а хочется поскорей прогнать их и от народа, и от дела.

Я перестала выносить разглагольствующих, даже и очень умно. От них может быть больше вреда, чем от таких даже, как я, я хоть мешать не буду тем, кто будет что-то нужное делать.

Как-то я случайно попала в огромную толпу, под сень знамен с лозунгами: «Долой Временное правительство», «Долой милюковщину», «Долой войну» и другие. Мне было не до знамен, я была захвачена лицами, голосами этих людей. Множество рабочих с крепкими грубо сколоченными лицами, с резкими ртами и подбородками, с длинными руками, хриплыми голосами говорили и требовали разные вещи, хотя и были по виду одинаковые, то есть похожие все друг на друга чем-то, очень их объединяющим (труд? тяжелый физический труд?). Наверно, такими «одинаковыми» кажемся мы, европейцы, — китайцам, а нам все китайцы более или менее похожи «на китайцев». Вот, что я слышала в этой толпе — яростно, страстно, во весь голос: «Долой Совет Рабочих Депутатов! Он куплен!», «Да здравствует Совет Рабочих Депутатов! Подкупленных уберем, а Милюков всех сам продаст! Долой Милюкова!»[287], «Если изменим Временному правительству, обесчестим себя и Россию перед всем миром!», «Мир не лыком шит, разберет кто прав, а кто бесчестный!». Были и женщины исступленные, страшные, смешные, кричали, визжали и то целовались с ненастоящими дамами, то вопили: «Долой буржуазию! Долой шляпы!». Но потом совсем смолкли голоса за Временное правительство, и толпа увеличилась, сплотилась и как-то стала дружнее, стройнее и грознее. Я ничего ни у кого не спрашивала. Я растворилась и как бы впитала в себя эту толпу и поверила, и решила для себя окончательно: все так и надо, все переварится, перебродит, все образуется. Внимательно всмотрелась в лица. Не-ет! Неправильно была устроена жизнь, если могла сформировать такие лбы, уши, скулы, руки, спины и ноги. Некоторые были похожи на части машин, а глаза-то у них человеческие. Так пусть же они и устраивают жизнь по-своему и пусть добьются всего, что по правде нужно всем на свете! Пусть они ошибаются, и будут делать промахи, но пусть они сами строят свою и вообще человеческую жизнь. И с ними, а не против них, будут те люди из культурного слоя, каких вырастила моя страна и народ наш, как на перегное, ценные, «хорошие» цветы, деревья, растения. И те, кто поможет им, вот таким рабочим и их поколениям вырасти в людей — настоящие хорошие люди. Право строить свою жизнь — право народа, а не тонкого слоя малой горсти, не той стайки, что слушает стихи, музыку и смотрит на вернисажах и в музеях прекрасные вещи и говорит о прекрасном. Интересно, будет ли в жизни когда-нибудь, чтобы все, что дает лучшего человечество, было доступно народу, всему народу, ну, большей части народа, а не до смешного маленькой его горсточки.