Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— И за это тоже можете меня поблагодарить. Я вас положил ничком на сиденье и, выбивая воздух из легких, каждый раз чувствовал ребра. Но я был достаточно осторожен, чтобы не сломать их.

Утренний свет заиграл на ее лице, когда она уселась напротив. Расчесанные до блеска волосы были распущены, две темные волнистые пряди, обрамлявшие чудный овал лица, свешивались вперед всякий раз, когда она наклоняла голову, поднося к губам чашку. Она аккуратно подкрасила губы, воспользовавшись помадой из гостиничного пакета. Нижняя часть лица была довольно вытянутой и бледной. Посредине лба пробегала горизонтальная морщинка, дважды выгибавшаяся над полукружьями бровей. И чуть более глубокая поперечная линия на тонкой шее. На коже, цвета слоновой кости, там, где она была туго натянута на высокие восточные скулы, выделялись поры, но больше никаких следов и отметин, если не считать маленького шрама в виде звездочки на щеке. Меня поразил цвет ее глаз при дневном свете. От солнца зрачки сузились. Радужные оболочки оказались вовсе не такими темными, как мне показалось вначале. Они были желтовато-коричневыми, чуть-чуть темнее янтаря, с крохотными зелеными точечками вокруг зрачков. Типично азиатские толстые верхние веки да мешочки под глазами, напоминавшие о недавней близости к смерти. Она взглянула на меня через стол и приняла восхищение с тем профессиональным отсутствием всякого интереса, с каким смотрят в объектив кинозвезды, читая при этом текст с телесуфлера.

— А в остальном как? — спросил я.

Она чуть приподняла плечи, потом опустила:

— Я прекрасно спала. Вам, ребята, придется ответить на некоторые вопросы. Где мы?

— Стоим на якоре в Маратоне.

— А вчера вечером, после того как я отключилась, не пошли ли вы, милые мальчики, вопить и трезвонить, хвастаясь собутыльничкам, что за диво из моря выловили? — Она говорила мягко, но губы подрагивали.

Мейер улыбнулся:

— Не знаю уж, как Макги на это отреагирует, но лично я нахожу такие подозрения оскорбительными. Сколько вам яиц?

— Уф… два. И прикройте ненадолго.

— А как насчет кусочка соленой рыбки? И еще ломтика лучшей хомстедовской мускусной дыни?

— Да… Да, будьте добры. Мистер Мейер?

— Просто Мейер.

— Хорошо, Мейер. Извините, что я это сказала. Просто мне уже мерещится.

— Извиняю, — сказал Мейер. — Мы вопили, милая. Выложили все и смылись. Но трезвонить — это никогда.

Он обслужил ее и долил нам обоим кофе, потом пристроился рядом со мной.

— Я даже не знаю, как вы меня спасли, — сказала она.

Мейер ей объяснил, как мы там оказались, что видели и слышали и кто что сделал. Пока он объяснял, она ела настолько жадно, насколько позволяли хорошие манеры, поглядывая время от времени то на меня, то на Мейера.

— Макги там проторчал достаточно долго, чтобы у меня кровь заледенела в жилах, — сказал Мейер. — Знаю точно, что не меньше двух минут.

Она смотрела на меня, глаза сузились. Она размышляла о чем-то, но мне не удалось прочесть по ее лицу о чем именно. Я сказал: