Единственная для Демона

– Мы – это чистое искушение, Ева. – вдруг сказала она. – Рядом с нами люди становятся импульсивны, противоречивы, как перетянутые струны гитары – вот-вот и порвутся. Но только, если мы позволим им. Это очень тонкая грань, а нам приходится играть роль канатоходцев, которые вынуждены держать равновесие над пропастью, чтобы всё не полетело к чертям.

– Я не очень понимаю…

– Это не страшно, – она понимающе кивнула.

– Клавдия, ты ведь знаешь, да? – глазами, наполненными мольбой, я уставилась на Клавдию. – Что-то знаешь?

– Знаю. – задумчиво ответила она.

– Тогда объясни и мне…

– Если бы я тебе сказала, что могу ответить лишь на один вопрос из всех имеющихся, что терзают твою душу, каков бы он был? – её взгляд потяжелел.

– Иштар… – хрипло произнесла я, а сердце моё похоже мгновенно заледенело.

***

По комнате разливались чувственные звуки скрипок, виолончели и других струнных инструментов. Сама по себе музыка была грустна, тяжела. Она будто говорила с тобой: " Давай, приятель, давай… вспомни о бремени всех прошлых тягостных тревог, подумай о предстоящих…". От этой симфонии хочется забиться в угол и впасть в долгую депрессию… но не ему. Внешне расслабленный и умиротворённый мужчина с короткими тёмными волосами, сидел на громадном табурете, оббитым кожей, с высокой спинкой. Веки его были прикрыты, пушистые ресницы слегка подрагивали, словно пытались поймать ритм и такт альтов и контрабасов. Да, с виду он действительно казался переполненным великим спокойствием, но внутри царил настоящий хаос. И дело было совсем не в классической симфонии, нагоняющей на самые неприятные и разрушающие мысли.

Изредка, постукивая указательным пальцем по массивному подлокотнику, он невольно распрямлял плечи, будто боялся, что они затекут. На самом деле, каждый такой раз, он порывался подняться и начать крушить всё на своём пути. Образовавшийся океан раскалённой лавы в его тёмной душе обещал в скором времени выйти за берега. Вот только бы рядом не оказалось её, когда это случится, подумал он, и в этот момент вздрогнул, открывая глаза, в которых казалось расплылся зрачок, подобно желтку, когда его протыкают вилкой. И теперь, могло показаться, что глазницы поглотила кромешная тьма.

Крупная тень отделалась от стены и шагнула вперёд. В комнате не было света за исключением ярко-синих танцующих огней в камине. В чёрном плотном плаще, подбитым кровавым подбоем полов, в капюшоне, спустившемся на глаза, и тень, падающая на лицо, полностью скрывала представшего перед Астаротом мужчину.

– Эту симфонию полюбила сама Смерть, – заговорил тяжёлым загробным голосом мужчина в плаще. – Франклин Рузвельт, Джон Кеннеди, Альберт Эйнштейн, принцесса Диана, – их смерти сопровождались "Адажио для струнного оркестра". Симфония Барбера воспроизводилась даже во времена холодной войны. Подумать только!