Клятва золотого дракона [litres]

Вопрос, который Илидор задал Палбру, насмотревшись на это создание, в общем смысле можно было перевести как «Что это?». Ответ Палбра, тоже в самом общем смысле, сводился к тому, что у Палбра нет предположений, и он изрядно обескуражен увиденным.

Типло пятился, не сводя взгляда с этого ужасающего создания, пока не споткнулся о неровность пола и не грохнулся на задницу. Он больно ударился о камень, но едва ли понял это, так и сидел, вытаращив глаза, и, не мигая, пялился на нелепую груду металла и плоти.

– И лишь глубочайшие глубины мрачного мрака, куда испокон времени не заглядывал свет отца-солнце, могли породить подобное создание, – как сквозь сон слышал он слова Эблона.

У Пылюги было такое выражение лица, словно он сам не понимает, что именно говорит. Стоял перед машино-гномом, держа обеими руками свой молот, и чуть покачиваясь всем телом.

Палбр тёр горло. Илидор и ходовайка подошли к останкам поближе. Ходовайка вела себя совершенно невозмутимо, как будто не видела ничего необычного – и, наверное, в самом деле не видела, для неё одинаково нормален был и гном, и машина, а что они обычно не совмещаются между собой – на это ходовайкиных пониманий не хватало. Илидор же преодолел разделяющие его и машину три шага так, словно каждый из них был шагом в пропасть. Крылья плаща сначала встопорщились, и под ними клубился мрак с грозовыми проблесками, а потом они облепили тело дракона так, что ему, наверное, дышать было трудно.

Однако он подошел к машине, словно преодолевая сопротивление ветра, и опустился подле нее на колени, сначала поведя плечами, чтобы немного ослабить хватку собственных крыл. Осмотрел останки внимательно, хотя Типло видел, что тело дракона напряжено и плохо двигается, словно по венам его пустили каменную крошку вместо горячей крови, а по позе Илидора было ясно, что он готов в любой миг вскочить и… наверное, бежать отсюда без оглядки. А кто бы не побежал? Однако дракон заставил себя просидеть рядом с гномо-машиной так долго, как потребовалось, чтобы хорошо рассмотреть всё, что он считал нужным рассмотреть. Ходовайка топталась рядом с ним, шевелила вибриссами, пригибала голову и непонятно что пыталась выразить: поддержку, ободрение, небрежение?

– Они в самом деле сращены, – наконец сказал Илидор, нарочито медленно поднялся (видимо, потому что ему очень хотелось отпрыгнуть), так же неспешно отвернулся и отошел к Палбру. – Не сшиты, не сварены, а как бы встроены, насажены друг на друга. Кто мог такое сделать? И могла ли эта вещь быть живой?

Палбр выразился в том смысле, что он всё еще страшно растерян и ничего не может сказать об этом невероятном существе.

Пещеру они покинули быстро и в молчании. Не обсуждали больше того, что увидели, но Типло замечал, что Эблон теперь еще с большим подозрением таращится в каждый темный закуток, а его приговорки про отца-солнце звучали всё более агрессивно – в том смысле, что каждый должен нести свет в тёмные углы, даже если это убьет решительно всех. Палбр сделался очень задумчив и на привалах подолгу изучал ходовайку: то вертел так-сяк её вибриссы, то с бормотаниями простукивал пластины, то заставлял сгибать ногу и отмерял на ней что-то при помощи собственных растопыренных пальцев. Дракон стал беспокойно спать и почти прекратил напевать, а что до Типло – ему сделалось совсем погано, потому как идти дальше он уже не мог, а не идти не мог тоже.