Моральное воспитание

Помимо того, что оба элемента морали оказываются таким образом привязаны к реальности, мы лучше видим то, что создает их единство. Вопрос о том, как благо соединяется с долгом, и наоборот, часто смущал моралистов, и они не видели других способов решения этой проблемы, кроме как выводить одну отмеченную концепцию из другой. Для одних благо – это первичное понятие, из которого проистекает долг; у нас, говорят они, есть долг соблюдать правило, потому что поступок, который оно предписывает, является благим. Но тогда идея долга отступает на второй план и даже полностью исчезает. Делать нечто потому, что мы это любим, потому, что оно благое, это уже не значит делать это благодаря долгу. Долг, наоборот, почти обязательно предполагает идею усилия, требуемого сопротивлением чувственности; в основе понятия обязанности лежит понятие морального принуждения. Другие, наоборот, пытались выводить благо из долга и утверждали, что нет другого блага, кроме выполнения своего долга. Но тогда, наоборот, мораль лишается всего, что притягательно, что обращено к чувству, всего, что может вызывать спонтанные действия, становясь повелительным, чисто принудительным указанием, которому нужно повиноваться, так что навязываемые им действия ничему не соответствуют в нашей природе, не представляют для нас никакого интереса. Здесь исчезает понятие блага, а оно не менее необходимо, чем другое отмеченное понятие; ведь невозможно, чтобы мы действовали, а наша деятельность при этом не представлялась нам как благая в каких-то отношениях, чтобы мы в какой-то мере не были заинтересованы в ее осуществлении. Таким образом, все отмеченные попытки свести эти два понятия к единству, выводя одно из другого, имели следствием исчезновение либо одного, либо другого, поглощение либо долга благом, либо блага долгом; а это оставляет возможность для существования лишь такой морали, которая скудна и ущербна. Будучи поставленной таким образом, проблема неразрешима. Напротив, она легко решается с того момента, как мы осознали, что эти два элемента морали – лишь два различных аспекта одной и той же реальности. В таком случае создающее их единство состоит не в том, что последний является королларием первого, или наоборот; это само единство реального существа, различные способы действия которого они выражают. Поскольку общество выше нас, оно нами командует; вместе с тем все в нас возвышенно, поскольку общество проникает в нас, поскольку оно составляет часть нас самих, оно влечет нас к себе тем особым влечением, которым вдохновляют нас моральные цели. Нет поэтому необходимости пытаться выводить благо из долга или наоборот. Но в соответствии с тем, представляем мы себе общество в одном или в другом аспекте, оно выступает для нас как могучая сила, создающая для нас закон или же как любимое существо, которому мы себя жертвуем; и в зависимости от того, определяется наше действие одним или другим представлением, мы действуем из уважения к долгу или же из любви к благу. А поскольку мы, вероятно, никогда не можем представлять себе общество с одной из этих точек зрения при полном исключении другой, поскольку мы никогда не можем радикально разделить два аспекта одной и той же реальности, поскольку, благодаря естественной ассоциации, один аспект вряд ли может не быть представлен, хотя и в более стертом виде, когда другой занимает первый слой сознания, то отсюда следует, что, строго говоря, мы никогда не действуем целиком ни из чистого долга, ни из чистой любви к идеалу; на практике всегда одно из этих чувств должно сопровождать другое, по крайней мере в качестве вспомогательного и дополнительного средства. Очень мало таких людей, если они вообще существуют, которые могли бы выполнять свой долг только потому, что это долг, не имея хотя бы смутного осознания того, что предписанное им действие является благим в некоторых отношениях; словом, не склоняясь к нему каким-нибудь естественным влечением, исходящим от их чувств. И наоборот, хотя общество находится в нас, и мы частично сливаемся с ним воедино, коллективные цели, которые мы преследуем, когда действуем морально, располагаются настолько выше нас, что для того, чтобы достигнуть их высоты, чтобы мы могли до такой степени превзойти самих себя, нам необходимо обычно сделать какое-то усилие, на которое мы были бы не способны, если бы идея долга, чувство, что мы должны действовать таким-то образом, что мы обязаны это сделать, не усиливало нашу привязанность к коллективу и не поддерживало ее следствие.