Дело Зили-султана

– У меня нет тут близких людей, кроме вас, полковник, – отвечал я, но Олдридж не оценил моего юмора, поскольку лишился чувств. Не так, впрочем, от потери крови, как от страха умереть.

Один из наших персов перебросил полковника через седло и повез к лагерю.

Ганцзалин, впрочем, еще раньше уговаривал меня бросить Олдриджа, говоря, что в британской армии таких вояк наверняка пруд пруди. Одним больше, одним меньше – никто не заметит. Однако я объяснил, что не могу бросить полковника, поскольку в таком сомнительном состоянии он оказался по моей вине. Услышав слова «долг» и «вина», Ганцзалин смирился.

По пути назад он рассказал мне, что у Ходжи-бая оказался в плену во время одной из своих вылазок. Однако туркмены не стали его расстреливать, а решили оставить в качестве консультанта по России. У них, кстати сказать, есть еще советник по Англии – какой-то британский солдат, которого они взяли в плен давным-давно и теперь всюду возят с собой.

– Теперь понятно, как они смогли допросить нашего бедного полковника, – заметил я.

Между тем после прибытия в лагерь наш бедный полковник сделался знаменитостью. Дело в том, что я велел Ганцзалину в наш лагерь не соваться, а пристроиться где-то неподалеку, а Олдриджа попросил, чтобы он никому ничего не говорил про моего слугу.

– Но как же, в таком случае, мы спаслись? – с недоумением спросил полковник.

– Говорите, что мы спаслись благодаря вашей храбрости и смекалке, – отвечал я. – А если скромность не позволяет вам этого, говорите, что спаслись благодаря моей храбрости и смекалке.

Полковник подумал немного, и сказал, что нельзя искажать историческую правду. После чего с легким сердцем рассказывал, что чудесному нашему спасению мы обязаны исключительно его мудрости и смелости. Поскольку я не опровергал его слов, а лишь поддакивал, вскоре он сделался героем девичьих грез медсестер лазарета. Да и товарищи его по оружию вынуждены были несколько пересмотреть свой взгляд на храбрость и умственные способности полковника.

У полковника оказалось ранение всех настоящих храбрецов – шальная пуля попала ему точно в филей. Теперь он лечился, лежа в лазарете, и, как мог, оттягивал момент переезда в свой шатер, потому что кому бы он там рассказывал истории о своей храбрости – собственному денщику?

Спустя несколько дней после нашего возвращения из плена в лагерь прибыл обоз. За это время, надо сказать, обозленные нашим бегством туркмены нанесли нам несколько чувствительных ударов и недурно пограбили ближние селенья. Жители их приходили к Зили-султану со слезными просьбами защитить их от бандитов, но тот только отмахивался. Видно было, что он чего-то напряженно ждет. Ожидание занимало все его мысли до такой степени, что, даже узнав о нашей дерзкой вылазке, он не сделал нам никакого выговора. Только просил передать мне, чтобы впредь я не брал с собой в разведку британских офицеров, потому что у английской армии не хватит задниц, чтобы обеспечивать мое честолюбие.