Любава

У строителей тоже все валилось из рук — то и дело слышались самые различные предположения, чем же они снова прогневали Любавушку, что она не желает брать угощение? И в их глазах, с надеждой глядящих на священника, все сильнее разгорался страх.

Илия понимал, что они ждут от него утешения, слов ободрения или хотя бы какой-то реакции на происходящее, даже обвинений в ереси и крамоле, обещания наложить епитимью… Да хоть чего-то! Хоть какой-то реакции! Понимал, и… не мог. Не мог обвинять в ереси людей, когда сам, собственными глазами видел явление девочки. Ругать их за беспокойство в связи с ее исчезновением тоже не мог — сам не находил себе места. Найти для них слова поддержки и утешения он тоже не мог — его бы кто поддержал. Да и что было им говорить? Он не мог разобраться в себе, что уж тогда требовать от других? И потому он молча выслушивал людей, бормоча в ответ что-то невразумительное, не реагировал на шепотки, которые с каждым часом становились все громче и громче, и даже службы ему давались невероятно тяжело — уже несколько дней он не слышал людей, не чувствовал их, и оттого не мог отправлять службу с чистым сердцем, как ранее: истово, искренне…

На четвертый день после заутрени на лавочке возле часовни его поджидала баб Маня.

— Милок, чего случилось-то? На тебе уж какой день лица нет… — сходу начала она, поднимаясь с лавки ему навстречу, едва он показался в дверях часовни.

— Да нет, баб Мань, все хорошо, — растерянно ответил ей священник.

— Да уж куда лучше-то… — проворчала она, глядя на него исподлобья. — Нешто я не вижу? Совсем ты приходить перестал, не ешь ничего, даж вон вчерась корзинку, что Степановна тебе притащила, так на пороге и оставил, даж не взглянул на нее, — попеняла ему старушка.

— Какую корзинку? — нахмурился Илия растерянно. — Я и не видел…

— Конечно не увидал! Прямо перед дверью на пороге она ее поставила. Сготовила там тебе чегой-то… — проворчала баб Маня. — Об чем думаешь-то? Что тебя тревожит-то так?

— Все хорошо, баб Мань, честное слово! — приобнимая старушку и ведя ее обратно к лавке, проговорил Илия, думая, как ему сбежать от назойливой старушки. — Чего ты взбаламутилась?

— Хорошо ему… Илюша, ты уж меня совсем-то за глупую не держи, — нахмурилась она. — Я старая, но не дурная еще. Ты вон к Зоське даж бегать перестал. Вот когда ты у нее был в последний раз? То кажный божий день носился, а то бродит как тень вокруг церквы под дождем, словно ищет чего. И днем, и ввечеру бродит… Ночами-то тож туды ходишь, чтоль? Чего тебя туды будто магнитом-то тащит? И к Петровичу ездить перестал совсем… А ну как его уж выписали?

— Да я вроде вот совсем недавно был… Вчера? — растерянно проговорил Илия, пытаясь собраться с мыслями. — Хотя нет… Вчера и правда не ездил к Петровичу… И к Зоське тоже не ходил… Позавчера? — попытался вспомнить Илия.

— Ага, ага… — закивала головой старушка. — А я тебе об чем толкую? Ты ж последний раз уж четвертого дня аж ездил. Аккурат в субботу, а в воскресенье автолавка была, Анечка гостинцев опять присылала. А нынче уж среда небось, — строго глядя на него, проговорила баб Маня. — Чаво случилось-то, ась?