«Маленький СССР» и его обитатели. Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949

В 1947 году стали более тщательно готовить массовые митинги. Сложился своего рода митинговый стандарт. Должны были выступить офицер, кто-то из рядового состава, жена офицера, член ВКП(б), комсомолец, беспартийный, гражданский сотрудник…556 Предполагалось, что каждая категория работников должна получить свое конкретное напутствие. Цифры-обещания на митингах всегда назывались завышенные – 150–200, а то и 300% месячного оклада, что было нехитрым, но, вероятно, действенным психологическим приемом. Трудно определить, сколько правды было в политдонесениях, где приводились конкретные примеры митингового патриотического энтузиазма. В мае 1947 года политотдел УСВА провинции Мекленбург проинформировал Политуправление СВАГ, что на митинге в одной из военных комендатур капитан Г. заявил: «Я на прошлый заем подписался на 10 000 рублей, а теперь с женой подписываюсь на 10 500 руб. Пусть средства помогут Родине залечить раны, нанесенные войной, чтобы народ наш быстрее стал жить богато и весело»557. Известно, что десять дней спустя вышел приказ, согласно которому капитан получил повышение и стал старшим офицером558. Видимо, в такой ситуации ему было неудобно не выступить на митинге с повышенными обязательствами. Но откуда могла взяться совершенно немыслимая цифра в 10 500 рублей? Средняя зарплата героя подписной кампании вряд ли превышала 2000 рублей. Скорее всего, нафантазировали политотдельцы, обрабатывая политдонесения для представления начальству. А чтобы сделать картинку более привлекательной, продемонстрировали семейное единодушие в важном политическом вопросе и присочинили холостому офицеру еще и жену-подписчицу.

Сформированная пропагандой логика передового сталинского человека позволяла ему воспринимать полную противоречий кампанию сбора денег для государства как целостный идеологический монолит: «…наше собственное благополучие зависит от мощи и благополучия нашего государства, поэтому мы, прежде всего, должны думать об укреплении его»559, – то есть давать ему деньги взаймы и без отдачи. В результате получалась вполне утешительная конструкция: давая государству взаймы, мы даем взаймы самим себе. Так утверждалась идея подчиненного личного благополучия, а служение интересам государства представало в образе заботы о самом себе. Понятная идея «все должны помогать нашей любимой родине», то есть «жертвовать во имя», подавалась как забота о собственной жизни. Это была психологическая подмена, учитывавшая, возможно, начало какого-то нового поворота и в массовом сознании, и в пропаганде. Концепт жертвенности трансформировался и замещался концептом «благодарности». И хотя государство по-прежнему требовало от человека именно жертв, пусть всего лишь финансовых, эти жертвы следовало приносить в благодарность за «заботу»560. Говорить всерьез о «заботе» в тяжелом 1947 году было по меньшей мере преждевременно. Новый послевоенный пропагандистский тренд возник раньше, чем для этого появились жизненные основания. Снижение цен еще не началось, целые районы страны пострадали от голода, денежная реформа и отмена карточек только намечались. Но первые намеки на трансформацию идеи «жертвы во имя» в концепт «благодарности за» советская пропаганда уже обозначила. И на стыке этих совершенно разных мироощущений оказалась странная логика займа государству как заботы о себе.