Разрыв. Этот длинный, длинный день (СИ)

   На разных людей семейные скандалы действуют тоже по-разному. Кого-то они распаляют до небес, так что за топор хватайся, кого-то наполняют до краев затаенной глухой обидой на целые десятилетия. А вот на Валерия Васильевича семейные ссоры, коих он за свою жизнь пережил немало, находясь в окружении женщин, всегда производили один и тот же странный эффект. Каждый такой раз они взрывались у него внутри, производя массовые разрушения внутреннего мироустройства, опустошая всё и вся. И вместе с разрушительным опустошением приносили с собой некоторое облегчение. Как будто некая "лейденская банка" в один миг выпускала наружу всю накопленную до этого энергетику накопившегося напряжения. Поэтому всегда после очередных семейных разборок он испытывал не только разрушительное опустошение внутри себя, но и даже некоторое облегчение. Ему никогда не приходило в голову делить своих дочерей на любимую и нелюбимую. Но подспудно всегда чувствовал, что от властной и эгоистичной Юли ему, в старости, не придется ждать ничего хорошего. Чувствовал, но внутренне уже как-то смирился с этим печальным предположением, всеми силами стараясь не зацикливаться на этом. Все неприятности, связанные со старшей дочерью он тщательно стирал из своей памяти, оставляя в ней только приятные моменты, которых, к слову сказать, было не так уж и много. Вот и сейчас, глядя на распяленный в крике ее рот, и наблюдая, как она размахивает бессвязно в истерическом припадке руки, он видел, как встречает сорок три года назад в парадном кителе жену из роддома с кричащим кулечком на руках, перевязанным розовыми и красными лентами. Видел, как держал в своих руках потную и нервно вздрагивающую ладошку Юли, когда провожал ее в первый класс. Видел себя со стороны - красного от смущения в толпе других родителей стоявших на торжественной линейке во время вручения аттестатов зрелости... На этом все хорошие воспоминания прервались и он снова оказался лицом к лицу с высокой и мясистой женщиной средних лет, с глазами полными безумной ярости, что-то выкрикивающей ему в лицо. Спокойным и даже каким-то не своим голосом он глухо и тяжело, будто ворочая неподъемные камни, произнес: