Опасная седина монет

— Куда бы ни привезли, — недовольно пробурчал Леший, — все заедино. Днем тебе крышка.

Это означало, что узнает Дусев от Глеба про коллекцию монет или не узнает, его конец уже определен. Папа всегда быстро творил расправы, но всегда умел прятать концы.

Однако такая перспектива не подходила Корозову. Он произнес:

— Поживем — увидим.

— Слышь? Ничего ты уже не увидишь, когда будешь с дыркой в башке! — усмехнулся Леший.

— Вот понимаешь, Леший, как в жизни получается? Я тебя в свое время отправил к Акламину, чтобы тот опустил, а выходит, не следовало делать этого. Получается, отпустили тебя для того, чтобы ты меня в этом сарае законопатил! Все-таки несправедлива жизнь, а человек неблагодарен.

Леший за дверью опять сплюнул и перестал отвечать.

Как глупо все получилось! Об этом было больно размышлять. Исправить вчерашний день нельзя. Да, сейчас они поменялись ролями с Лешим. Непредсказуемы иногда выкрутасы судьбы или гримасы неуспеха! На душе было скверно, так плохо, что хоть волком вой.

Слышно было, как Леший за дверью долго ходил из стороны в сторону. Потом раздалось:

— Слышь? Ты спать ложись. Пора уже. Подушки там нет, но клок соломы найдешь! — И вновь затих.

Попытка продолжить разговор ни к чему не привела, и Глеб на ощупь примостился у бревенчатой стены сарая. Леший больше не подавал звуков, и где он находился, для Глеба уже не имело значения. Вдобавок Корозов понятия не имел, где расположен сарай и что вокруг него.

Всю ночь Глеб промучился. Пока в прорехах кровли стояла темень, давило угнетающее чувство. Когда в дырах темнота стала блекнуть, появилось чувство уверенности. Голова от бессонной ночи гудела, избитое тело болело, тем не менее начала появляться пружинистость не только в мыслях, но и в стонущих мышцах.

На рассвете Глеб несколько раз громко постучал в дверь сарая, но ответа не получил.

Не видя, как из небольшого оштукатуренного домика на невысокое крыльцо выступил Леший, Корозов терялся в догадках, что происходит за стенами сарая. Остановившись на крыльце, Леший хмуро уставился на сарай. Между сведенными бровями напрочь засела глубокая складка, делая лицо озабоченным. Оно было помятым, невыспавшимся.

Как и Глеб, он всю ночь не спал. Хотя лежал на мягкой постели, однако бесконечно ворочался, глаза не закрывались. Часто вставал, не включая свет, ходил по скрипучим половицам, по шершавому половику, что-то бормотал себе под нос, как столетний дед, раздвигал занавески, выглядывал в окно, задумчиво нервно смотрел в глубокое черное небо, пил воду и опять ложился. А затем опять вскакивал, и все повторялось, как по сценарию.

Всю ночь подобно Глебу, напряженно думал. А подумать было о чем. Вечерний разговор через дверь с Корозовым привел его мысли в движение. Они метались от одной извилины мозга к другой, не находя выхода. И так до рассвета. И это его плющило, как цыпленка табака.

Сейчас на крыльце он по-прежнему находился под гнетом своих мыслей. Стоял на месте и не двигался.