Об исполнении доложить

Ну вот. Одного из двоих, способных подсказать, где надо искать фон Креслера, уже нет…

— Когда это случилось? Хоть приблизительно.

— Труп уже пахнет, — пояснил Сомов.

Выходит, несколько дней…

Кто его убил и почему? Убрали лишнего свидетеля или сочли ненадежным сообщником? А может, есть иная причина? Убили неподалеку от дома. Допустим, Сегельницкий выводил группу фон Креслера из опасной зоны, где шла проческа леса. Довел до шоссе. Там бы и избавились от неугодного человека. А если предположить, что Сегельницкий не участник, а именно только свидетель? Причем случайный. В таком случае…

Я стал вспоминать. Мы с Сомовым приехали к Крутому поздней ночью, лесничий только что вернулся после прочесывания леса. Я расспрашивал его о Сегельницком. Он, конечно, понимал, что во время моей встречи с лесником, непричастным к появлению землянки, истина выяснится. Я начну искать того, кто ее соорудил. Чувствуя, что я подозреваю Сегельницкого, и желая еще больше сбить меня с правильного следа, он просто убрал его, как возможного свидетеля.

Что ж, если Крутой еще на месте, его надо брать немедленно. Как только он узнает, что обнаружен труп, сразу же скроется. Сделать это ему будет не столь уж трудно, местность он знает превосходно, да и тайник, видимо, есть, где-то же первое время укрывалась десантная группа фон Креслера.

Говорю Сомову:

— Николай Лаврентьевич, если есть возможность, предупредите Караулова: о гибели Сегельницкого не должен знать никто из работников лесничества, тем более Крутой. При встрече объясню причину такого решения.

Николай Лаврентьевич, понимая, что я не все могу сказать по телефону, решил:

— Сейчас подойду к вам.

— Бомбежка, — отсоветовал я.

— Но там что-то случилось! И это имеет отношение к судьбе всего подполья. Я не могу оставаться в неведении, — стоял он на своем.

Здание райисполкома находилось на центральной площади города. От станции это метров шестьсот, не больше, а до путей, на которых стояли эшелоны, — и того меньше. Я представлял себе, что там творится во время такой интенсивной бомбардировки! Положено сидеть в бомбоубежище, а он — звонит.

Ответить Сомову что-либо я не успел. В трубке вдруг наступила тишина — совершенно никаких звуков.

«Неужели…» — екнуло у меня сердце.

Николай Лаврентьевич мне нравился. Я успел привязаться к нему.

Отослав всех работников НКВД, кроме дежурного телефониста, в щель, я стал наблюдать за тем, что происходило в небе. Строй бомбардировщиков рассыпался. В тяжелый косяк врубились тупорылые истребители И-16, «ишачки», как их называли ласково наши бойцы. Верткие самолетики, отлично работавшие на вертикалях, но уступающие «мессершмиттам» в вооружении и скорости. Они буквально прошивали небо. Один из бомбардировщиков, пустив длинный черный шлейф, скрылся за домами. Я не видел, как он упал, как взорвался. Все это могло дорисовать лишь воображение. В душе появилось чувство удовлетворенности: «Долетался!»

К воротам особнячка подъехала машина. Она еще не успела остановиться, как из кабины выскочил Сомов. Я поспешил ему навстречу.