Мусор

– Не впускай его больше в дом, его блох только тут не хватало, – и, сердито топая, понесла его в прихожую.

Дверь хлопнула, послышалось гудение маминого недовольного голоса. Вернулась она через некоторое время с Ангелиной – лицо сестры было совсем не похоже на то, смешливое, круглое, какой он встретил её вчера в кафе. Нахмуренная, будто похудевшая и посеревшая, она шла и одной походкой своей сопротивлялась всему, тут её окружавшему. Мама, топая ещё размашистее, шла за ней и говорила:

– …просит тебе напомнить, что надо поступать, надо учиться! Вот, мать не слушаешь, может, директора услышишь! И не стыдно – брату уже говорит?

– А тебе не стыдно? Вообще-то это твоя обязанность, – она швырнула куда-то в угол тяжёлый большой рюкзак, потом быстро сняла чёрный пиджак и кинула туда же, – а ты опять прислугу нашла для своих проблем.

Сестра убежала, видимо, в единственное место, откуда её невозможно было достать, – в ванную.

– Просила же Ваньку замок ей там выломать! Уж мы бы как-то обошлись, – прокряхтела мама, поднимая с пола дочкины вещи и перекладывая на стоявший у стенки стул. После повернулась к Саше, наблюдавшему всё из дверного проёма. – Вот видишь: поговорила. Помогло?

Ужинали снова в тишине: говорил (точнее, кричал), только телевизор, заглушая и тиканье часов, и свист чайника, отпускавшего, незамеченным, в потолок облака густого пара; Ангелина и Дима одинаково ели, держа вилку в одной руке, а другой листая ленты в своих телефонах; мама раза три вздохнула: «Что-то Клава запаздывает, сегодня без ужина останется», – она откровенно надеялась, что кто-то поддержит её шутку, но из вежливости улыбался только Саша. Он был рад, что мать оттаяла.

Когда был выпит чай, и мама понесла чашки в ванную, а Дима быстро скрылся в комнате, Ангелина вдруг подняла свои серьёзные глаза на брата и сказала: «Меня Саша, моя подруга, зовёт гулять. Не хочешь с нами?».

Саша невольно обернулся на дверь, в попытке проверить, не услышала ли мама. Уйти сейчас, когда ему еле удалось примирить её с вчерашним поздним возвращением на пару с сестрой, было бы неверно. Ангелина тихо заметила: «Понятно», – и он почувствовал её разочарование. А ведь он ещё и рассказал матери о разговоре с директором, но это её не обидело! Сестра тоже вышла из кухни и – он услышал, как зазвенели крючки задвигаемой шторы, – начала собираться.

Саша отчётливо представил себе её бессильное одиночество. «Я же едва ли не единственный человек здесь, которому она доверилась!». Он представил себя подростком, оканчивавшим школу, понимавшим, что не вынесет ни года больше в этом доме, но не представлявшим, как изменить это; ужасавшимся тому, что ничего не выйдет, и оттого решившим не предпринимать ничего, изображая полное безразличие и довольство судьбой… Как бы ему тогда хотелось, чтобы в доме появился тот, кто скажет: не волнуйся; пусть не слишком безоблачно, но всё устроится; главное – не смиряться! Тот, кто был бы живым примером, как можно – даже если не сообразно своим громадным мечтам, – изменить основу, вырваться из замкнутого круга, повернуть в другом направлении. И вот, дождавшись его, Ангелина вынуждена думать, что этот человек стыдится её, обсуждает за спиной с лживой директрисой и с разочарованной матерью; он предал её ради желания быть принятым в семье за своего, из страха разменять домашний комфорт, настолько мнимый, что никогда его по-настоящему не ощущал и, вопреки отчаянному желанию, вряд ли когда-то ощутит; из всегдашней робости перед материнской обидой, от которой ни один из манёвров всё равно не спасал.