Список обреченных [версия АТ]

Услышав эту историю, первым, что спросил Штерн было: «А вы ему ничего лишнего в ПЗ не написали?»

«Нет, — ответил Медынцев. — Он виноват, если ты об этом».

«Ну, хорошо, я посмотрю».

«Я посмотрю» означало несколько часов беседы наедине. По итогам Штерн принес Медынцеву подписанное согласие на коррекцию и новые назначения препаратов, все старые он отменил.

«А согласие зачем? — спросил Медынцев. — У него приговор».

«Чтобы голодовок не объявлял».

Правильным вопросом здесь, впрочем, был не «зачем», а «как».

«Как?» — спросил Алексей Матвеевич.

Штерн пожал плечами.

«Просто поговорил по-человечески».

Медынцев вздохнул. Еще во время работы в Центре Штерн выпустил книгу «Психотерапия в психокоррекции», которую психологи тут же окрестили «Метод Штерна». Многие пытались чему-то научиться и по книге, и у самого Олега Николаевича, но получалось с трудом, потому что основным элементом метода был сам Штерн.

Алексей Матвеевич глянул назначения. Они были еще страннее.

«Антидепрессанты?»

«Разумеется, если у человека клиническая депрессия, я назначаю ему антидепрессанты. Он у вас жить не хочет, а вы его пичкаете коррекционными препаратами. Я их отменил. Пока антидепрессанты плюс психотерапия. Ну и мозг надо разгонять. IQ низкий. Чуть позже надо будет загнать на учебу. Я для него набросал первоначальный план на уровне средней школы».

«Он убил женщину и собственного ребенка, а мы ему будем мозг разгонять и учить?»

«Если человек не в состоянии адекватно оценить последствия своих поступков, да, ему надо поднимать IQ всеми возможными способами. Если конечно мы не хотим, чтобы он еще кого-то убил. Психокоррекции, кстати, боится до одури, потому что ему наговорили про это всякой ерунды, типа идиотом станешь. Надо продемонстрировать, что это не так».

«Беретесь за него?»

«А куда я денусь?»

Второй случай был с одной стороны проще, а другой, пожалуй, сложнее. Парня звали Александр Лепахин, и он застрелил местного прокурора в селе Николаевское. Это был тот самый Саша, с которым разрешили гулять Дамиру. Это было не совсем по правилам, потому что Саша был на оперативном учете за крайнюю несговорчивость. Двое особо опасных. Но не с убийцей же Ворониным, который делает по десять ошибок в каждом предложении и не прочитал за всю жизнь ни одной книги предлагать общаться Дамиру! В отличие от Виктора, Саша заслуживал как минимум снисхождения, а, может быть, и симпатии. Работать с таким пациентом проще.

Медынцев бы сам за него взялся, если бы Саша не был тем еще крепким орешком: он считал себя абсолютно правым и ни на какую коррекцию не соглашался. Суд у него был еще впереди, и, поскольку преступление против прокурора, светила ему смертная казнь или пожизненное. А на последнее можно было рассчитывать только при согласии на коррекцию и начале курса. Но не с его упрямством.

«Хорошо, я посмотрю», — сказал Штерн.

И после пятичасовой беседы вернулся с согласием.

«Только вести буду я, — сказал он. — И никаких тяжелых препаратов. Начнем с психотерапии».