Иван IV Грозный: Царь-сирота

Но северо-запад России жил иными настроениями. Здесь ждали помощи из центра. Здесь чаяли спасительного воинства во главе с царем. И здесь радовались известиям из Старицы, из Москвы, из Александровской слободы, да откуда угодно, что хотя бы царевич, исполнившись отвагою, решил помочь русским ратникам, изнемогавшим в борьбе с могучим неприятелем. Не царь, так сын его явится противоборствовать с окаянным врагом! Дай Бог ему победы.

Одно дело — государственный интерес, стратегия, большая политика, подсчет ресурсов, и совсем другое — упование на храбрость единоплеменников и единоверцев, которые должны броситься своим на выручку, хотя бы удар их представлял собой полнейшее безрассудство.

Псковская летопись однозначно подтверждает, что горожане исполнились ожиданий деблокирующей армии и досадовали на царя: отчего не идет он? Отчего забыл о своем городе? Отчего не позволяет сыну своему привести русские полки под стягами с Пречистой и архангелом Михаилом?

Эта досада сквозит в каждой строчке псковского рассказа о гибели царевича Ивана: «А у великого князя царя Ивана было в собрании тогда 300 тысяч в Старице, а на выручку бояр своих не посылал подо Псков, ни сам не пошел, но страхом одержим бе; глаголют неции, яко сына своего царевича Ивана того ради остием поколол, что ему учал говорите о выручении града Пскова. И не бысть ему слуха о Пскове, и велми скорбя об нем, и оманиша его Литва, заела к нему протопопа Антония Римского от папы мировати, и поведаша царю яко взят Псков бысть, и царь Иван послал о мире к королю ко Пскову, а вдасть ему на Псков 15 городов Ливонских Юрьевских…»

Ниже псковский летописец сообщает: «Того же году преставися царевич Иван Иванович в слободе декабря в 14 день», — предлагая явно неверную, более позднюю дату кончины Ивана Ивановича.

Известия псковской летописи представляют собой сумму фактов и домыслов. «У великого князя царя Ивана» отродясь не обреталось «в собрании» 300 тысяч ратников. Никогда! Даже в счастливую пору Казани и Полоцка. А на исходе 1581 года, думается, для него большой проблемой было собрать хотя бы 15 тысяч полноценного, боеспособного войска. О состоянии Пскова Иван Васильевич, надо полагать, имел весьма полную информацию — из писем тайных вестников князя И. П. Шуйского, а также от малых отрядов, постоянно действовавших на флангах королевской осадной армии. Вряд ли кто-то из иноземных дипломатов мог «обмануть» государя. А вот сами псковичи, весьма возможно, не очень представляли себе размеры военного бедствия, разлившегося по России. Псков-то держался, да сколько иных городов, крепостей пало под натиском поляков и шведов?! Русская армия наносила ответные удары, но «сквитать счет» и отбить потерянные области не могла.

Но псковичи всё же определенно знали о приезде Антонио Поссевино, да и о его посреднической миссии. Это факт. А относительно планов царевича Ивана они могли узнать от воинских голов, время от времени прорывавшихся сквозь польские заслоны, чтобы пополнить гарнизон города. Невозможно подойти к словам псковского летописца с голым отрицанием, ведь «языки», оказавшиеся в лагере поляков, а также перебежчики, нашедшие у них приют, говорили ровно то же самое, не побывав в осажденном городе.

Дыму без огня не бывает…

Тем более что Рейнгольд Гейденштейн получил от русских пленников и перебежчиков те же сведения о смерти царевича («ударил в голову жезлом»), что и псковичи от ратников, явившихся на подмогу («поколол остием»), а также Поссевино от Дреноцкого, Горсей — от дворцовой челяди или аристократов, поделившихся с ним тайной, а Маржерет — от каких-нибудь сослуживцев или русских дворян… Одно и то же, одно и то же, одно и то же, но из источников разного происхождения.

Итак, почти все иноземцы, писавшие о трагедии 1581 года, уверены: Иван IV тяжело ранил своего сына, и тот от полученной раны скончался. Один лишь Маржерет допускает, что отец, нанеся удар, все же не лишил царевича жизни и тот скончался потом, возможно, от чего-то иного. Но и француз уверен в том, что удар посохом все-таки был нанесен.

Можно было бы, конечно, и в этом случае сослаться на недоброжелательность иностранцев в отношении России и особенно ее державного правителя, сказать, что они намеренно оболгали Ивана Грозного. Иными словами, отказать их высказываниям о трагедии, разыгравшейся осенью 1581 года в семье русского царя, в какой-либо здравой почве.

Так уже поступали и яростные исторические публицисты, и — как ни парадоксально! — серьезные специалисты-историки.

Но это непозволительно легковесная позиция. Точно такой же недопустимой легкостью отдает и прямо противоположный подход: бездумное доверие любым словам «просвещенных европейцев».

Как уже говорилось выше, в главе об опричном терроре, у всякого иностранного автора, пишущего о России, — свои резоны и свои цели высказывания. Кто-то действительно сердит на Россию: допустим, он вернулся домой, провалив переговоры, а потому жалуется на «варвара-московита», где там дела с ним делать, с темным-то азиатом! Или же испытал брезгливое отторжение, познакомившись с бытом Московского царства, абсолютно чужим… Что ж, такое бывает. Но хватало и другого: иноземец нахваливал Россию, восторгался ею, пел дифирамбы самому царю. Конечно, и к похвале надобно в таких случаях относиться критически: со знанием ли дела она произнесена? Но, во всяком случае, не каждый заезжий европеец XVI века — враг России, есть и доброхоты. Наконец, немало авторов, писавших о нашей стране с равнодушием: если отыскиваются эмоции в очередном «трактате о Московии», то они возникли безотносительно жизни и обычаев наших предков, нрава и действий государя Ивана Васильевича, они рождены конкретными обстоятельствами.