Сны Сципиона

— Это стало преданием, есть обычай бросать соломенные чучела в Тибр. Я даже не уверен, что убийства практиковались.

— Себе — оправдание. Нам — оболгание! — пафосно воскликнул Магон. — Карфагеняне детей не убивали на жертвеннике. Это практиковали в Тире, откуда родом наши предки. В тофете мы хороним родившихся до срока детей да еще младенцев, умерших сразу после рождения. Помещаем в урну кости и прах вместе с принесенным в жертву животным, ягненком или козленком. Дух таких детей еще не окреп в нашем мире, и, чтобы он не заплутал и не остался здесь навсегда, мы даем ему провожатых.

— Но неудачливых полководцев у вас распинают, — не преминул я напомнить побежденному. Все сведения я черпал из красочных рассказов Касипа, пронырливого вольноотпущенника деда, и сейчас убеждался, что не все истории оказались верны. Ну что ж, ради поиска истины стоит прибегать к различным источникам и сравнивать рассказы, не доверяя верности суждения одного, даже ловкого наблюдателя. Этому правилу я следовал потом не раз.

— Это так. Мы не прощаем неудач тем, кто обещал нам успех. Но мы не любим войну. Наша битва — это торговля, прежде всего морская. И тут мы искуснее всех и всегда побеждаем.

— А Ганнибал тоже не любит войну? — уязвил я его.

Он принял удар, но сморщился невольно, будто проглотил что-то горькое.

— Карфагену не нужна была эта война. Если бы вы не вели себя так нагло! Разве не Рим захватил Сардинию, лишив тем самым нас торговых путей! Вы нарушили договор, составленный после прежней войны. Будь договор нерушим, наша герусия[68] никогда бы не одобрила действий Ганнибала. Его бы выдали вам в оковах на расправу, будь вы честны с нами. Но вы отобрали у нас возможность торговать, и сенат спустил на вас карфагенского пса. Вы сами призвали на свою землю Ганнибала. — Магон говорил возбужденно, все более распаляясь. Я подумал, что он, скорее всего, считал эту войну огромной глупостью, потому что знал одну простую вещь: в торговом деле пунийцы обойдут нас как стоячих в любой гонке, а вот в войне — вряд ли. Даже с помощью Ганнибала.

— Между нашими городами много общего, — я по-прежнему старался говорить как можно любезнее, хотя уже начал раздражаться. Я понимал, что каждый из нас будет стоять на своем, оправдывая свой город и обвиняя чужой. — У нас и у вас нет царей. В Риме высшие магистраты — два консула. Вы называете своих правителей суффетами[69], их тоже двое. Сенат и Народное собрание там и там. Разве мы не могли бы разделить мир, условившись, что Карфаген занимается африканскими делами, а мы — господствуем в Европе.

— О, я слышу в твоих словах всю заносчивость Рима! — Магон прищурил один глаз, наклонил голову и хитро глянул на меня, будто старый прирученный ворон. Золотые массивные кольца в его ушах качнулись. — Ты объявляешь Рим владельцем Европы. Как будто вы уже завоевали не только Италию, но и Иберию, и Македонию, и Грецию, и даже покорили галлов. А между тем Ганнибал терзает саму вашу плоть, как орел Зевса клевал печень Геракла. И совсем недавно, кажется, Баркид стоял под стенами самого Рима.