Четыре дня в начале года тигра

Именно поэтому мы не вполне отдаем себе отчет в том, почему мы столь пренебрежительно отзываемся о неграмотном прошлом как об эре темноты и невежества, хоть и прекрасно знаем, что темные невежды умели строить великолепные храмы, обладали утонченными манерами, проявляли вкус и мастерство при изготовлении мебели и посуды, создали изысканную кухню, устраивали пышные празднества и накопили богатейшую сокровищницу танцев, песен, скачок и народных промыслов.

Но создатели всего этого отделены от нас колонкой печатного шрифта. Они жили культурой тотальной, воздействующей на все органы чувств, а наша культура сосредоточивается вокруг грамотного глаза. Мысль о том, что они были невежественны, могла бы позабавить тех, обломки чьего образа жизни мы, противореча себе, сохраняем с такой гордостью. Культура, которая для нас сегодняшних — это музей, библиотека, оперный театр и картинная галерея, для них была просто повседневной жизнью. Имей они возможность познакомиться с нашим образом жизни, они, пожалуй, могли бы прийти к выводу о том, что невежды — это мы, смятенные и запутавшиеся. Разрыв произошел, конечно, между «народной» культурой, допускающей возможность существования мудрости и вне формального образования, и печатной культурой, подчинившей глазу все остальные органы чувств. Но, похоже, эра зрительной культуры тоже близится к концу — явно началась эра культуры электронной: телевизора, магнитофона, транзистора. По Мак-Люэну, снобизм начитанности (а культ грамотности всегда связан с элитой) трещит под напором электронных средств, которые сводят на нет первородство глаза, восстанавливая в правах ухо и другие органы чувств, творя Новую Неграмотность, созидая постгуттенберговскую аудиокультуру — сегодня ее имя «поп», — при которой книги и картины в багете могут оказаться устарелыми, а орудия, сотворенные человеком, снова претворят его в тотальное существо. Сегодняшние юные недоучки могут возродить через свои коммуны фольклорную культуру и стать авангардом «глобальной деревни» завтрашнего дня.

Переход от «типографского индивида» к «электронному масс-человеку» служит еще одной иллюстрацией культуры как истории, орудия как эпохи, средства коммуникации как самого сообщения, поскольку важно не то, каким образом мы используем: орудие, а каким образом оно пользуется нами, неприметно видоизменяя нас. Электронные устройства, утверждает Мак-Люэн, становятся продолжением нашей нервной системы в пространстве, подобно тому как дом есть продолжение наших кожных покровов, а автомобиль — наших ног: «Драма истории — незатейливый спектакль, скрытый смысл которого — преображение человека средствами коммуникации».

Увы, «драма истории» редко рассматривается под этим углом зрения, кроме тех случаев, когда речь идет о первых строчках доисторического пролога, раскрывающих то, как преобразило человека открытие огня или изобретение каменного топора. Стоит же появиться на сцене историческим событиям, и орудия сразу отходят на задний план, а в центре действия оказываются последствия их применения — политика, экономика, искусство. Или рассматриваются — если их вообще рассматривают — не в качестве-могучих движителей истории, а просто как орудия. (В наши дни есть лишь одно исключение из этого правила — атомная бомба, ужас перед которой не позволяет считать ее просто орудием.)

Филиппины дают прекрасный пример того, как «скрытый смысл» упомянутого «преображения человека средствами коммуникации» был утерян в изложении истории, хотя преображение происходило не в доисторических сумерках, а на ярко освещенной исторической сцене: мы пережили революцию XVI и XVII веков, когда в нашу жизнь вторглась масса орудий, настолько для нас новых, что они не могли не произвести радикальнейшие изменения в культуре и общественной жизни Филиппинских островов.

Одна из причин, в силу которых «скрытый смысл» так и не раскрылся, в том, что эти орудия были вполне привычны для тех, кто завез их на острова. Носители этих орудий не могли оценить их воздействия на островитян, потрясенных поразительными новинками; а история островов была впервые записана опять же ими — теми, кто привез орудия. Вторая причина в том, что мы, взявшись писать историю нашей страны, естественно, были возмущены мыслью о чужеземном вмешательстве в эту историю, а потому — и это тоже естественно — предпочли изобразить, его как чужую историю, не нашу. Свою же стали исчислять периодом до вторжения Запада и периодом борьбы за освобождение от него, по возможности обходя то, что было в промежутке, как не имеющее к нам отношения. Однако если орудия были нашей историей, то совершенно ясно: делать это нельзя. I.ели «Гамлет» без принца Датского абсурден, то «Гамлет», от которого оставлена одна кульминация, в котором и упоминания нет о событиях, превративших принца в человека действия, невозможно понять. Перед историком, пишущим историю Филиппин, стоит задача: включить этот весьма несимпатичный ему первый акт в национальную драму, не слишком выпячивая ни роль колонизаторов, ни роль колонизованных и в то же время не снижая значимости периода колониализма. Другими словами: раскрыть, насколько важен, насколько значителен для нас был тот период.

Можно ли ухитриться сделать это?

Мак-Люэн показывает, как это сделать: рассматривая историю не саму по себе, а как историю культуры; тогда 1521 и 1565 годы свяжутся не с вторжением Запада в наши пределы, а с соприкосновением пашей культуры с новыми орудиями — колесом, плугом, цементом, дорогой, экипажами с конной тягой, деньгами, часами, бумагой, книгой, печатным станком и прочим — и с нашей реакцией на них. Одним словом, рассматривая этот период как эпоху «преображения филиппинца средствами коммуникации».