Четыре дня в начале года тигра

Однако признанные или отвергаемые, все равно XVI и XVII века означают поворот в нашей истории, ибо с них начиналось становление филиппинской нации, становление филиппинца: с его европеизации, если угодно, но и его «азиатизации» тоже. Два эти фактора влияния сплелись до такой степени, что сейчас уже не разобраться, какой из них основной, а какой — вторичный. Достаточно сказать, что филиппинцами нас сделали оба, и взаимодействие их было так эффективно, что сделались мы азиатами особого толка. «Историческое — лишь то, что было или есть эффективно». Шпенглер этой цитатой уточняет то, что может быть названо его экзистенциалистским подходом к истории: подчеркиваемое им разграничение между идеей и фактом, между «истинами» и жизненной практикой.

Если сообщить заурядному филиппинцу, что адобо и пан де саль есть тонкий слой европейского влияния, удалив который он обнаружит «подлинную» филиппинскую сущность (возможно, это и «правильная» идея, так оказать, «истина»), то он, скорее всего, огрызнется и заявит, что для него это — филиппинские блюда, да и кишечник у него тоже филиппинский. Можете объездить весь мир, но нигде — нет, даже в Испании и Мексике — не найдется ничего подобного настоящим филиппинским адобо и пан де саль (а это уже факт или жизненная практика, к тому же вполне эффективная). Культура как история экзистенциальна, а потому следует вывод: эпоха, породившая адобо и пан де саль, является частью истории Филиппин in excelsis[79], ибо она по сей день входит в быт каждого филиппинца; а кто пытается отвергать ее, тот пытается вычеркнуть из филиппинского меню любимейшие наши блюда.