Смерть у стеклянной струи

Происходящее Морскому совсем не нравилось. Эйфория от блестяще проделанной операции уже прошла, и он окунулся в бездну рефлексии. Услышав утром просьбу Николая и фразу, мол, что-либо объяснять нет времени, Морской с азартом принялся за дело. А надо было бы сначала разобраться, с чего Горленко в принципе вцепился в ничем не примечательную случайно оказавшуюся на гастролях цирковую труппу… Что если усердие Морского очернило ни в чем не повинных артистов? Задачку он решал с конца: заранее определив, что труппа виновата, отыскивал сценарий, по которому преступление могло произойти. Имея колоссальный опыт работы в советской печати, Морской в подобных поисках был мастер. Очень может быть, что, назови ему Горленко другой коллектив, он тоже сумел бы доказать, что у кого-то из артистов была возможность ограбить Ирину и ее друзей.

И как же теперь быть? Идти домой и мучиться угрызениями совести или немедленно ворваться в кабинет и добиться ясности?

— Владимир, хорошо, что не ушел! — Дверь приоткрылась и из-за нее показалась взъерошенная голова Горленко. — Зайди, пожалуйста. Ты нужен.

«Сначала объясни!» — хотел сказать Морской, но Коля уже скрылся в кабинете.

— Полюбуйся на этого партизана! — Когда Морской вошел, Горленко указал на несчастного дядю Кашу. Выглядел тот ужасно. — Я рассказал, что пока он тут отсыпался и пудрил мне мозги, ты сопоставил график выступлений и сам нашел преступников. — Коля многозначительно ткнул на блокнот Морского, лежащий перед носом допрашиваемого. — Они уже задержаны! Уже во всем признались! — блефовал Горленко. — Товарища Кондрашина я продолжаю слушать лишь из жалости. Ну не отправлять же в тюрьму человека, которого преступники специально подставили, всучив ему краденые часы? Хочу, чтобы он сознался, как было дело, а он уперся и молчит. Вернее, говорит, что хочет пару слов сказать тебе, Володя.

— Мне? — удивился Морской.

— Да, мальчик, — шмыгнув носом, дядя Каша то ли рассмеялся, то ли всхлипнул. — Ты же все складно разложил на полки, значит тебе. Выходит, ты подсунул им, — он кивнул на Горленко почти с презрением, — виновных. И я хотел сказать, — дядя Каша поднял полные укора глаза и посмотрел на Морского в упор, — никогда дядя Каша тебе этого не простит! Никогда! Ясно?

За последний год Морской привык наплевательски относиться к любым обвинениям в свой адрес и, в общем-то, давно избавился от привычки пытаться всем понравиться, но перед этим глупым, но талантливым пропащим человеком хотелось оправдаться.

— Но дядя Каша! — произнес он тихо. — Неужто ты считаешь, я нарочно? Я тоже был бы рад, окажись твои друзья невиновными, — про друзей Морской ввернул специально, чтобы проверить реакцию и понять, почему Кондрашин защищает злоумышленников. — Но, увы и ах, они преступники. Убили человека. Неужели ты больше бы меня зауважал, узнай, что я позволил убийце избежать наказания? Подумай о вдове… Я должен был ее подвести? Или о тех, кого эта троица убила бы в следующий раз…

— Да что вы все такое говорите? — взорвался Кондрашин. — Нет, оступиться может каждый, никто не без греха… Но про убийство — это просто враки. Никто из этих трех, — он показал на блокнот, — убить не мог.

— Ну почему же? — мягко подтолкнул к ответу Коля.

— Наташа всякой встречной шавке помогает, сто кошек кормит в каждом городке, куда заезжает с гастролями. Своих животных любит, как детей, еще и бездомных вечно подкармливает. Я с ней работал совсем чуть-чуть, меня из труппы быстренько поперли, но раскусить ее успел: она добрейший человек, хоть и не пьет совсем. Меня всегда жалела и защищала, если Валюша сильно бранилась. — Коля незаметно подмигнул Морскому, мол, наконец разговорили старика. Кондрашин продолжал. — Пан Паныч, — дядя Каша словно бы погладил надпись «фокусник Панковский», — святой человек. Вы знаете, сколько людей он спас? Он мой знакомец, и я уверен, что убить он не способен. Еще когда мне были рады в каждой труппе, мы с ним объездили, наверное, полстраны. Он, между прочим, в юности медбратом был. На фронте в гражданскую на себе с поля трупы выносил и делал их живыми людьми, понимаете? Всегда во всем искал справедливости, потому когда-то с начальством в госпитале поругался, не стал на доктора учиться, а ушел в фокусники. Смешить детей, дарить радость взрослым — он относился к этому, как… ну, не знаю… как священник к своей службе… — От негодования дядя Каша даже как-то окреп и говорил теперь весьма связно и внушительно. — Он не как я: пошел на манеж не потому, что ничего другого в жизни делать не умеет, а потому, что захотел. Вообще, конечно, он от природы талантливый артист, и фокусы изобретать насобачился с детства, когда веселил свою ораву младших братьев — он старший был среди несметного количества детишек. И вот опять же качество высшей пробы — законопослушный он донельзя и до занудства. Мог бы поднатореть во всем уже на манеже, но, нет, хотел по-честному, с бумажкой: пошел салагой в цирковую студию, как положено, и лишь потом уже пришел работать в труппу. Какой из него убийца? Что за глупость? А Алечка — так она еще ребенок…