Я РаспутинЪ

Ехал я и думал – а что с этим профессором после революции будет? Часть от голода-холода в Гражданскую перемерла, невзирая на солидные «академические пайки», часть в эмиграцию подалась, некоторых в двадцатые-тридцатые репрессировали за длинный язык и завиральные идеи, а то и просто так, за компанию. Остальные, конечно, встроились в новую систему, ордена получали и Сталинские премии. Вон, тот же академик Вернадский с его не сильно марксистскими взглядами куда как обласкан был, у нас в Питере на Выборгской стороне улица его имени есть, а в Москве вообще проспект назвали, да еще какой.

А это не он ли сам напротив сидит? На портретах, что я видел, Вернадский все больше седой дедушка с умственным взором, а борода, очки и прическа суть признаки динамические, кто угодно такие носить может. Надо бы глянуть, что он там читает.

С грехом пополам, извернувшись на диване, сумел подглядеть – Mineralogie чего-то там, а Вернадский вроде как геолог начинал. Все равно неясно, но визави мои телодвижения заметил и, отложив книжку в сторону, несколько иронически спросил:

– Наукой интересуетесь?

– По мере данных Господом сил.

Он глянул на крест у меня на груди и так же иронически продолжил:

– И зачем же вам наука?

– Мыслю, что от ученых людей крестьянину большое облегчение выйти может.

– Какое же? – подвинулся сосед на диване.

– Так землемеры же, почвоведы разные, врачи да учителя. Когда человек ученый есть, многое проще да быстрее делается, только понимание иметь надо, а не отвергать все, милостью Божьей данное.

– Вы полагаете науку Божьей милостью?

– А как же, – подтвердил я и пошел напрямую. – Да что же это мы, разговоры разговариваем, а не назвались, уж простите великодушно, Григорий Распутин, тобольской губернии уроженец.

– Вернадский, Владимир Иванович, ординарный профессор Московского университета.

Угадал! Он самый, академик Вернадский!

– В Петербург по ученым делам, поди?

– К сожалению, нет. Политика.

Я удивленно поднял брови. Нет, потом Вернадский вроде бы стал кадетом, но в первую революцию ничем не отметился. Он заметил мою реакцию и объяснил:

– Ездил завершать дела, связанные с выходом из членов Государственного Совета. Был избран от университетов, а летом вышел в знак протеста против роспуска Думы.

– Струсили, значит… – решил я спровоцировать профессора на эмоции. Так человек лучше раскрывается. И это сработало.

Академик кинулся в объяснения. И про народную свободу, и про произвол властей, все как по нотам, программа партии конституционных демократов.

– Все это слова да отговорки, Владимир Иванович. Сколько раз за учеными людьми замечал – чуть что не по вам, сразу воротите морды, извиняйте, лица, и в сторонку, в сторонку, дескать, разбирайтесь теперь сами, без меня, такого умного. Грех это, гордыня. Вы за малых сих в ответе и бросать потому никак права не имеете, – малость перефразировал я одного французского летчика.