Наш знакомый герой
- Автор: Драбкина Алла Вениаминовна
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Лениздат
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Наш знакомый герой». Краткое содержание книги:
В повести «Год жареного петуха» речь идет о судьбах людей, которым «за тридцать». Писательница ратует за духовную высоту людских отношений, борется с проявлениями мещанской психологии.
— Ну уж и гусь. Достаточно ли ты его знаешь, чтоб так говорить? Я имею к нему свои счеты, однако не уверена, что он гусь. Его сын примиряет меня с Николаевым, хоть они между собой и не ладят. Ох уж эти одноклассники — по гроб жизни помнят, что ты был дураком в пятом классе.
Она была права. Данила почувствовал неловкость, застигнутый на необоснованном недоброжелательстве. Лохматая пощадила его, не сказав, а может быть, и не заподозрив его в зависти. Но сам-то он именно в зависти сейчас себя и заподозрил, в чем-то обывательски-мелком, нечистом.
— Мы не договорили, — сказал он.
— А о чем мы… Ах да! Если ты сейчас что-нибудь понял, то… Вот как раз Маугли. Ну, представь себе, что его девочка устроила бы мне сейчас сцену только за то, что я люблю Маугли. Чушь и нелепость. А я ведь счастлива накормить его и дать ночлег, если Николаев в очередной раз выгонит его из дому…
— А, все-таки выгоняет собственного сына! Что же ты его защищаешь?!
— Судя по роже, с какой ты смотрел ка этих детей, ты бы тоже выгонял периодически. И потом, хоть я люблю мальчишку, я совсем не считаю его подарком.
Она опять была права. Сыну Данилы было четырнадцать, но уже сейчас хотелось его иногда избить и вышвырнуть, а потому неизвестно, что будет через год-два. Данила вдруг с грустью вынужден был признать, что в сегодняшнем своем разговоре с Женькой выступает как мещанин, которому лень подумать. Злопыхает, осуждает, воображает себя истиной в последней инстанции. Надо быть либо святым, либо абсолютно безнравственным, чтоб требовать от других безукоризненной порядочности. Святым себя не назовешь, а это значит, что представления о нравственности у тебя довольно абстрактны. Черт возьми, не значит ли это, что надо пересмотреть поведение всей своей жизни? Может быть, Женька знает о жизни нечто такое, что поможет и ему? Интересно, какая у нее цель?
— Лохматая, а если честно? Ну скажи: ты сама-то довольна своей жизнью? Какая у тебя цель?
— Цель? — она понизила голос, будто сообщая ему великую тайну. — Цель? Да не стать никому не нужной старой маразматичкой. Стать достойной старухой. Ты посмотри кругом — сколько их, сумасшедших, свихнувшихся на щах и коммунальных склоках. А я хочу стать умной и доброй старухой, вот.
Он хотел возразить, но зазвонил телефон. Лохматая сняла трубку.
— А, здравствуй, дорогая… Да, читала. Да, он знает. Но звонить с соболезнованиями не надо. Рак горла? Ах, подозревают? Бедный мальчик. Бредит? И все из-за меня? Ай-я-яй! Ну что ты, Ирочка, я рада твоему звонку. Я тоже тебя обожаю.
Тон, которым говорила Лохматая, был омерзительно-сладок. И лжив. Он даже не предполагал, что Женька может быть такой приторной и фальшивой. Неужели это она говорила с начальством?
— Это одна стерва звонила, — будто услышала его вопрос Лохматая. — Она мне недавно такую свинью подложила… Вернее, не свинью, а как бы любовь. Врет, что один там в меня влюблен. Говорит, что встречается с ним, вот даже рак горла ему придумала. А он давно уже женился в Москву… Не смогла на сцене пустить в ход фантазию — стала играть в жизни. Актрисуля…
— Да, сколько я знаю о театре от жены — это тот еще бедлам. Это только моя мамочка считает, что в театре как везде.
Лохматая усмехнулась умно и печально.
— Твоя мамочка права. Как всегда, права. Театр — не бедлам. А когда мы думаем, что бедлам, значит, мы просто не думаем. Я тоже не знала и не думала о театре — вот и поверила Ирине. Не бедлам! Такой же мир, как всякий другой. Такая же жизнь. Ничто не бедлам: ни театр, ни литература, ни живопись… Разумеется, для тех, кто по праву работает в театре или пишет стихи. Просто у нас субъективные оценки, вот дерьмо иногда и всплывает.
Понимала ли она, что следует из ее слов? Вообще-то раньше она никогда не говорила намеками, но, может быть, научилась, точно так же, как сладенько врать по телефону какой-то дряни? Неужели даже Женька стала хуже с возрастом, как и большинство? Он не мог промолчать, ляпнул:
— Ты хочешь сказать, что моя жена т а к видит театр, потому что она никудышная актриса?
— Я ни слова не сказала о твоей жене. Да и ты не сказал, что она актриса…
— Но если ей не дают танцевать, если…
— Бывает и так. Знаю такие случаи, — спокойно согласилась Женька. Она явно не собиралась трогать его жену, и это его вдруг почему-то разозлило.
— А тут не такой случай! — выпалил он. — Моя жена плохо танцует, пло-хо! Мама уговаривала ее уйти из театра преподавать в кружке. Мама танцевала в сто раз лучше, и то сама ушла в балетную школу. А Нелька слабая и неумная.
Данила ужаснулся, выпалив все это одним духом. За какое же трепло примет его теперь Лохматая? Столько лет не виделись, и он прежде всего полил грязью свою жену! Хорош гусь! Особенно обидно было потому, что он никому раньше ни словом не заикался о том, что сказал сейчас. Он даже себе этого не говорил. Так почему же Лохматая, как взрослая порядочная женщина (в ее порядочности он не сомневался), не поставит его на место? Или хотя бы не справит над ним торжество? Дескать, так тебе и надо, раз не женился на мне. Но он сам почти тут же дал себе ответ на эти вопросы. Ответ лежал еще там, в юности. Он вспомнил, как она однажды рассказала про свое знакомство с явным бывшим уголовником, который врет, будто бы он поэт. (Это и есть тот «старенький и страшненький».) Данила был поражен, что она с такой легкостью дает себя оглупить. Но она ответила, что то вранье не самое страшное и вполне вероятно, что человек этот станет поэтом. Не стала ловить на вранье. И ведь оказалась права.