История казни

Дарья быстро научилась полоть огород, хотя ни разу не брала раньше тяпки в руки. Весь день теперь она пропадала на огороде, пропалывая ряды поднявшегося в рост картофеля. Стояли ослепительные, жаром дышащие денёчки, но полные для Дарьи безысходной тоски, когда, подвязав белый платок на голову, надев старушечью юбку, она, взяв тяпку, выходила полоть. Длинные ряды картофеля пожухли; притомлённые жарой, в берёзовых тенистых колках лежали коровы, не слышно было ни звука на отдалённом пространстве. Замерев, жизнь как бы спряталась в домах, редко кто выходил на улицу, стояли изнывающие от палящего солнца дни. Смочив платок водою, Дарья принималась за дело. Сняв тапочки, ощущая чувствительной стопой тёплую, жаркую к полудню землю, она старалась ни о чём не думать, гоня назойливые мысли, невольно возвращаясь к приглашению Кондопыпенко. Если бы не жестокий подъесаул, то, пожалуй, она бы решилась и сейчас пылилась бы где-нибудь, сражённая красной пулей в степи на пыльном просёлке, или, наоборот, мчалась бы к дальней границе за желанным счастьем.

К вечеру Дарья так уставала, что с трудом разгибала спину, молча опускала руки в холодную воду и слушала рассказы Настасьи Ивановны о проделках Петюнечки.

Как только Дарья выходила в огород, тут же на соседнем появлялся Иван Кобыло, тоже с тяпкой в руках. Он поворачивался боком, чтобы не видеть Дарью, вернее, делал вид, что не видит, на самом же деле внимательно за нею наблюдая. Она то и дело посматривала в его сторону; её раздражало, что эта деревенщина, в какой-то длинной домотканой рубахе, на босу ногу, в клетчатых штанах, медленно махал крепкими руками маленькой тяпкой и словно не замечал её. Она фыркала, затем с глубоким безразличием принималась за работу, в душе кипя негодованием. Этот некрасивый, неинтересный, совсем не её поля ягода, молодой верзила не замечает её! Даже хорошо, даже прекрасно, она испытывает истинное наслаждение от этого безразличия, потому что в последнее время ей прямо проходу нет от дерзких домогательств мужчин. Как рассказывал отец, в достопамятные времена к княжне имел право подойти, и то с большим риском для себя, только молодой княжич, не менее; сейчас же, она заметила ещё по жизни в Москве, всё настолько изменилось, что какой-нибудь парень в рваной кацавейке, возомнив, что он — принц, мог преследовать с утра и до вечера княжну, не соизволив спросить, кто она.