Воспоминания. Мемуарные очерки. Том 1
- Автор: Булгарин Фаддей Венедиктович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1524-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Воспоминания. Мемуарные очерки. Том 1». Краткое содержание книги:
Но если Гераков не был ни поэтом, ни отличным прозаиком, ни глубокомысленным историком и археологом, то был отличным учителем истории, умел возбуждать к ней любовь в своих учениках и воспламенять страсть к славе, величию и подражанию древним героям. Он обладал прекрасным даром слова и, рассказывая нам события, увлекал нас и заставлял невольно слушать[426]. Тетради его имели мало достоинства, но изустное изложение было превосходное, и мы, чувствуя недостаток связи в его тетрадях, чтением дополняли то, чего у него не было. Гераков охотно снабжал нас книгами, а брал их везде, где мог достать. Он часто навещал нас вне классов и, расхаживая по саду, окруженный кадетами, воображал себя Платоном в садах Академии[427]. Мы многим обязаны Г. В. Геракову за развитие наших способностей и возбуждение любви к науке, которая по справедливости называется царскою!
Русский язык, а в первых трех верхних классах и литературу, преподавал Петр Семенович Железников (тогда капитан). Он был одним из лучших воспитанников при графе Ангальте и также одним из лучших актеров корпусного театра. П. С. Железников знал русский язык основательно и притом был весьма силен в языках французском, немецком и итальянском. Еще будучи кадетом, он перевел Фенелонова «Телемака»[428]. Перевод поднесен был императрице Екатерине II, которая щедро наградила переводчика, приказала напечатать книгу на казенный счет в пользу автора и ввести как классную книгу во все учебные заведения[429]. Железников объяснялся чрезвычайно хорошо и читал и декламировал превосходно. «Телемак» переведен им старинным напыщенным слогом, но язык перевода правильный. В это время уже действовала новая, карамзинская школа[430], и Железников, как человек умный и со вкусом, признал ее превосходство и подчинился ее законам. Но о языке и литературе я поговорю в своем месте, а теперь скажу только, что, кроме Н. И. Греча, я не знал лучшего преподавателя русского языка[431], как П. С. Железников, в чем согласятся со мною все знавшие его. Все прочие мои учители хотя и не имели таких достоинств, но были люди добрые, скромные и ласковые. Правда, что никто не приласкал меня особенно, хотя я учился из всех сил, и никто не занимался мною отдельно. Я был смешан в толпе и хотя был сирота, но уже не животное, которое беспрестанно погоняли! Положение мое было весьма сносное.
Я редко ходил со двора. Брат мой был в то время ротмистром в Конно-польском полку[432] и адъютантом при с.-петербургском генерал-губернаторе графе Палене. Обязанности службы оставляли ему мало свободного времени. Брат жил в доме музыканта Булана, на Дворцовой площади[433], вместе с майором Тираном[434], также адъютантом графа Палена. К ним собирались иногда офицеры гвардии и молодые люди, между которыми я помню некоторых, особенно Мелиссино[435] [436], сына директора 2‐го кадетского корпуса[437]. Я ходил также иногда к некоторым полякам, из знакомых моим родителям, и к Осипу Антоновичу Козловскому.
Вне корпуса я несколько раз имел случай видеть бывшего польского короля Станислава Августа (Понятовского): в католической церкви, на прогулке и однажды на вахтпараде в новопостроенном Михайловском экзерциргаузе[438]. Императрица Екатерина II позволила ему жить в Гродне, назначив по условию, при отречении от престола, 200 тысяч червонцев годовой пенсии и уплатив, вместе с Пруссией и Австрией, его долги. Император Павел Петрович пригласил его в Петербург[439], отдал ему для жительства Мраморный дворец и назначил к его дворцу несколько придворных чиновников, и в том числе для исправления должности камергера бывшего в Польше полномочным послом графа Штакельберга, который, как всем известно, обходился в Варшаве с королем не весьма почтительно[440]. Об этом тогда много говорили в Петербурге и выхваляли государя. После я был коротко знаком с двумя человеками, весьма близкими к королю, Швендровским, бывшим при нем секретарем, и Тремоном, исправлявшим должность казначея. Они мне рассказывали много о короле, выхваляя его добродушие и ум, в чем нет никакого сомнения. Король жил в Петербурге весьма уединенно, занимался чтением или разговорами с своими приближенными и любил заводить речь о последних событиях, оправдывая себя в несчастиях, постигших его отечество, и сваливая всю вину на вельмож и даже на народ. По моему мнению, и он прав, и те правы, которые обвиняют его! Король не мог перенесть равнодушно своего положения, и тайная тоска снедала его. Он искал утешения в религии и даже в мистицизме (мартинизме[441]), но не мог победить предубеждений юношеских лет и влияния Вольтеровой философии, которой он был ревностным приверженцем. Воспоминания земного величия терзали его душу! Швендровский подарил мне копию с альбома польского короля, т. е. выписки из разных сочинений, на всех европейских языках, в стихах и прозе, собственные его заметки и некоторые нигде не напечатанные стихи и эпиграммы. В этом альбоме изображается характер короля, или правильнее, его бесхарактерность. Тут самое серьезное и важное перемешано с пошлым, и высокая мудрость с цинизмом! Этот альбом поныне хранится у меня[442]. Замечательна в нем статья о всех известных в мире алмазах и драгоценных камнях, с рисунками в настоящую их величину, с означением веса, цены, дворов или частных лиц, которым они принадлежат[443]. Под выписками, писанными рукою короля, поставлен его вензель: S. A. R., т. е. Stanislaus Augustus Rex[444].
426
Позднее Булгарин вспоминал: «Помню я, как в детстве моем мой учитель истории, не знаменитый ученый с превратными теориями, но честный и благородный человек, знавший свое дело, Г. В. Гераков, шевелил наше детское сердце, заставляя произносить речь великого князя Святослава к своим воинам, пред сражением с греками. “Не посрамим земли Русския, но ляжем костьмы ту. Мертвые бо срама не имут. Аще ли побегнем, срам имамы, но не имамы убежати. Но станем крепко: аз же пред вами пойду, и аще глава моя ляжет, то и вы о своей промышляйте!” Речь эта осталась на всю жизнь в памяти моей и любезных моих товарищей – и часто как путеводительная звезда указывала нам нашу обязанность в пылу битв, когда земля дрожала и страшно выл воздух от смешанных пушечных и ружейных выстрелов» (Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1850. № 11. 14 янв.).
427
Древнегреческий философ Платон в 387 г. до н. э. в пригороде Афин, в саду, названном в честь героя Академа, основал свою знаменитую школу, ставшую местом научных диспутов.
428
Перевод воспитательного романа французского писателя Ф. Фенелона «Приключения Телемака» (1699), написанного на античный сюжет для наследника престола герцога Бургундского (внука короля Людовика XIV), с наставлением о том, каким должен быть настоящий государь и как надо управлять государством, П. С. Железников сделал по предложению директора Ангальта и посвятил ему, см.: Приключения Телемака, сына Улиссова, сочиненные Фенелоном, а с французского на российский язык переведенные кадетом Императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса Петром Железниковым. СПб., 1788–1789. Ч. 1–2 (2‐е издание вышло в 1804–1805 гг.).
429
Издание, напечатанное в типографии Шляхетного сухопутного кадетского корпуса, содержало указание: «В пользу оного корпуса», подтверждение сведений, приведенных Булгариным, обнаружить не удалось.
430
Н. М. Карамзин в конце XVIII в. инициировал стилистическую реформу в отечественной литературе. Она была вызвана потребностью приспособить русский литературный язык к выражению современной европейской мысли, придав ему гибкость и естественность разговорной речи; за основу был взят язык французской изящной словесности. Проза Карамзина, противопоставившая абстрактно-логическому слову классицизма европеизированное эмоционально-лирическое слово, стала основой русского сентиментализма как определенного мироощущения и эстетического течения, его последователи и составили так называемую карамзинскую школу.
431
Н. И. Греч с 1801 по 1817 г. преподавал русский язык, ему принадлежат первое подробное грамматическое руководство в России «Практическая русская грамматика» (СПб., 1827; 2‐е изд. – СПб., 1834), многократно переиздававшийся, вплоть до 1860‐х гг., учебник «Начальные правила русской грамматики» (СПб., 1828), а также филологический труд «Пространная русская грамматика» (Т. 1. СПб., 1827; 2‐е изд. – СПб., 1830). Он оказывал помощь Булгарину в овладении русским языком при его первых шагах на поприще русской литературы, за что Булгарин не раз публично благодарил Греча.
432
Речь идет о единоутробном брате Булгарина Иосифе Степановиче Менжинском, принятом в службу и определенном в Польский конный полк ротмистром в мае 1801 г., указом от 25 сентября того же года он был уволен в отпуск на 4 месяца (см.: Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 41. 14 мая; № 84. 11 окт.). Об отношениях между братьями свидетельствует письмо Булгарина к Менжинскому от 20 декабря 1835 г., см.: Автографы известных и замечательных людей (из архива С. Ю. Витте) // Старина и новизна. СПб., 1905. Кн. 9. С. 324–325. Польский конный полк, сформированный 26 июня 1797 г., был укомплектован уроженцами присоединенных от Речи Посполитой земель; с 1798 г. – Польский генерал-лейтенанта Домбровского полк; с 1799 г. – Конный генерал-майора князя Ратиева (Ивана Давидовича); с 1801 г. – Польский конный; с 1807 г. – Польский уланский; в 1833 г. расформирован.
433
Где ныне проезд на Певческий мост, между Главным штабом его императорского величества и экзерциргаузом.
434
Женившимся потом на дочери Демута, содержателя знаменитой гостиницы, которая и поныне существует.
435
Он был после командиром Лубенского гусарского полка.
436
Речь идет об А. П. Мелиссино.
437
Речь идет о П. И. Мелиссино.
438
Неточность или ошибка памяти: Станислав Август умер 12 февраля 1798 г. и не мог присутствовать на вахтпараде в Михайловском манеже, который строился в 1798–1800 гг.
439
Приглашенный Павлом I Станислав Август прибыл в столицу 6 (17) марта 1797 г., жил в предоставленных ему Мраморном, а летом Каменноостровском дворце, ему было увеличено содержание, а его ближайшим родственникам возвращены конфискованные староства. Вместе с тем положение короля при русском дворе было тягостным: «…с одной стороны, его досаждали родные и соотечественники, явившиеся за разными милостями, а с другой – несчастный король должен был опасаться подозрительного и изменчивого нрава императора, который в это время был встревожен разными слухами о заговорах в разных областях, перешедших к России по разделу Польши» (Горяинов С. Павел Первый и Станислав Август. По неизданной рукописи // Русский архив. 1912. Кн. 1. Вып. 1. С. 44; см. об этом также: Письмо короля польского Станислава Понятовского к Валуеву. 1797 г. / Публ. и примеч. П. А. Муханова // Русская старина. 1870. № 9. С. 296–298; Головина В. Н. Мемуары. М., 2005. С. 188–189).
440
О. М. Штакельберг был отправлен Екатериной II в Польшу по совету прусского короля и находился там в качестве посланника и полномочного министра. В сентябре 1772 г. вместе с прусским уполномоченным он представил правительству Речи Посполитой декларацию России, Пруссии и Австрии о разделе Речи Посполитой, добился признания декларации и утверждения относившегося к ней договора. Результатом его деятельности в Варшаве стало полное подчинение короля Станислава Августа интересам русского двора, что вызвало ненависть к нему польских патриотов. По словам самого короля, поначалу Штакельберг «заботился о том, чтобы как можно чаще проявлять принципы и чувства, дававшие основания предположить, что он сам огорчен тем, что должность посла вынуждает его делать в эту столь несчастливую и для Польши и для короля эпоху» (Понятовский С. Мемуары / Пер. с фр. В. Савицкого. М., 1995. С. 313). Однако донос Игнация Потоцкого, обвинившего Штакельберга в «пристрастной поддержке короля» не в пользу России, заставил его изменить свое поведение: «Штакельберг доходил до того, что пытался контролировать короля при выборе им его собственных служащих, при оказании милостей иностранцам всех рангов, вплоть до заезжих артистов <…>. А так как он обладал бесконечными претензиями – и как баловень судьбы, и как литератор, и как знаток всего на свете, – иначе говоря, желал первенствовать повсюду и во всем и пользоваться репутацией и самого любезного, и самого могущественного одновременно, королю стало исключительно сложно и тягостно потакать самолюбию, воспроизводимому в стольких измерениях, и соответствовать многократным сменам ссор и примирений, которые Штакельберг вынуждал его переносить…» (Там же. С. 317, 320; см. об этом также: Моравский С. В Петербурге 1827–1838 // Поляки в Петербурге в первой половине XIX века. С. 587–589). Павел действительно назначил Штакельберга, к этому времени уже вышедшего в отставку, камергером двора польского короля, и тот, опасаясь гнева императора, явился к исполнению своей новой должности, но, по словам королевского пажа Яна Сагатыньского, остававшегося с ним до самой его смерти, король, не испытывая духа мести, никогда не использовал Штакельберга по назначению и обходился с ним самым вежливым образом (см.: Pamiętnik Jana Sagatyńskiego, byłego pazia króla Stanisława Poniatowskiego, przy którym zostawał aż do śmierci jego. Poznań, 1845. S. 83–84).
441
Мартинизм (по имени основателя Мартинеса де Паскуали; ок. 1810 – 1774) – мистическая, эзотерическая традиция, берущая свои истоки в Братстве розенкрейцеров, доктрина которых описывает падение первого человека из божественного в материальное, а также способы, методы и техники его возвращения в божественное с помощью духовного просветления и примирения с Богом, именуемого Абсолютом.
442
Библиотека Булгарина в Карлове включала рукописи и раритеты, среди которых и была, по-видимому, копия альбома. Анонимное описание библиотеки в Карлове, сделанное при жизни Булгарина, гласит: «…весь флигель, над фасадом которого находятся три башенки, занят библиотекою, которую я по справедливости должен назвать одною из лучших частных библиотек в России. Редких и драгоценных книг множество; есть также коллекции чрезвычайно замечательные, напр., собрание всех карт России, от изданной при Годунове до позднейшей; тут же все самые редкие сочинения, относящиеся до истории России и славянских народов вообще, от епископа Гельмольда до Карамзина. Собрание лексиконов на всех европейских языках не менее важно; вообще филологическая, историческая и статистическая части чрезвычайно богаты. По части словесности библиотека обладает всеми латинскими, немецкими, английскими и французскими классиками и вмещает в себе все лучшее, что было напечатано на русском языке. Русских старопечатных книг много; собрание рукописей и автографов не только обширное, но и весьма замечательное…» (Карлово // Иллюстрация. 1847. № 42. С. 282). Булгаринское собрание рукописей и автографов не сохранилось, о его библиотеке и ее судьбе см.: Мацкевич Д. Путевые заметки. II. Дерпт // Северная пчела. 1848. № 188. 23 авг.; Воробьева Н. П. О круге чтения Ф. В. Булгарина (по материалам его библиотеки) // Чтение в дореволюционной России / Сост. А. И. Рейтблат. М., 1995. Вып. 2. С. 79–90; Салупере М. Ф.В Булгарин в Лифляндии и Эстляндии // Русские в Эстонии на пороге XXI века: прошлое, настоящее, будущее. Сб. статей. Таллинн, 2000. С. 146–161; Рейтблат А. И. Инскрипты на книгах из библиотеки Булгарина // Рейтблат А. И. Фаддей Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. С. 493–510.
443
Позднее Булгарин писал об этом несколько подробнее: «Все пожилые люди в Петербурге, вероятно, помнят графа Валицкого, жившего в начале нынешнего столетия в здешней столице, сперва в Большой Морской, в собственном доме, принадлежащем ныне отставному полковнику Норду, а потом в доме графа Браницкого (ныне князя Юсупова, на Мойке). В моих “Воспоминаниях” (т. 2) я уже говорил, что граф Валицкий вел секретным образом огромную торговлю драгоценными камнями во всей Европе и в Константинополе, чрез своих поверенных, и что главным поверенным его был француз Тремон, служивший прежде при кабинете последнего короля Польского Станислава Августа (Понятовского). Граф Валицкий подарил Тремону род альбома, в котором, между прочим, было описание всех драгоценных камней, находящихся у различных европейских государей, вес и цена этих драгоценных камней и их история. После смерти графа Валицкого Тремон подарил этот альбом г. Швендровскому, который также служил в звании секретаря при покойном короле Польском Станиславе, а г. Швендровский, который был домашний друг зятя моего, Александра Михайловича Искрицкого, подарил этот альбом мне, в 1820 году. Сожалею, что не имею этого альбома теперь при себе, потому что он хранится в моей Карловской библиотеке. В этом альбоме находится рисунок огромного алмаза, означен вес его и цена, за которую купила этот алмаз у Лазарева императрица Екатерина II. Это самый большой алмаз из известных поныне во всем мире. В истории этого алмаза, писанной графом Валицким, сказано, что алмаз привезен Лазаревым из Восточной Индии. Величины алмаза, веса и цены не могу припомнить, но знаю, что он самый большой из всех известных алмазов» (Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1856. № 34. 11 февр.)
444
Станислав Август Король (лат.).