Тень Серафима [АТ]

Снова кошмар.

Себастьян почти не удивился, увидев до боли знакомые покатые стены драконьей пещеры, поросшие окаменелым от времени синим мхом… нет, вовсе не синим. Убаюканный старой привычкой, ювелир не сразу обратил внимание, что сегодняшний сон разительно отличается от всех предыдущих, многолетних одинаковых снов.

Он был черно-белым.

С изумлением разглядывал Себастьян мрачный, лишенный цветов мир вокруг себя. Как ни странно, тот казался даже более ярким, более реалистичным и четким, чем привычная пестрая действительность. Лишенная компромиссных полутонов, реальность обрела глубину и выразительность, и какой-то постановочный драматизм. Оборотной стороной медали стала строгая графичность пространства, которая угнетала разум и быстро вызывала усталость глаз.

Вспомнив, что это всего лишь очередной сон, Себастьян вдруг приобрел заветную свободу действий и неуверенно замер, не в силах принять решения. Как поступить на этот раз?

Сон меж тем стремительно развивался по своим законам, замыкаясь в заколдованный порочный круг. Угадывая до боли знакомый шум, отдаленный шум погони, в ужасе и отчаянии ювелир зажал уши руками, чтобы только не слышать движения стражей, не слышать ничего вокруг, — но всё было напрасно. Звуки шли не из внешнего мира, звуки рождались прямо у него в голове.

И вот, продираясь сквозь жестокое эхо, сильф снова бежит куда-то вперед, бежит нелепо, размашистыми зигзагами, будто слепой. Снова, снова Моник умрет, а он ничего не сможет поделать. Выбор заключается лишь в том, увидеть ли её смерть или в который уже раз постыдно бежать. Как это больно!

Тем не менее, если говорить откровенно, Себастьян никогда не пытался избавиться от мучивших его кошмаров. Ну, может, самое первое время, когда душевная рана была особенно свежа, надевал на ночь кровавые гиацинты. Эти камни печали питались тяжелыми эмоциями: смягчали меланхолию, забирали нездоровую тоску и отчаяние, жадно впитывали скорбь. Одновременно с этим гиацинты избавляли владельца от любых сновидений, галлюцинаций и навязчивых страхов. Платой за исцеляющее действие минералов было одиночество, которое те приносили вместе с покоем. Одиночество, которое нельзя было преодолеть.

В принципе, для Себастьяна подобное условие не играло особой роли, но всё же от регулярного ношения он решил отказаться. Во-первых, покой, который давали имевшиеся у него мощные экземпляры, подозрительно напоминали вечный. Да, он желал покоя, но не до такой степени. Под действием минералов ювелир жил, словно в полусне, в непрекращающемся приступе лунатизма, вообще не ощущая себя живым — все чувства подчистую были съедены ненасытными камнями. Во-вторых, Себастьян решил, что ограждать себя от страданий неправильно — он должен выпить причитавшуюся ему чашу до дна. Он должен честно заплатить за содеянное.